В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот оно, значит, куда дело поворачивается, — наконец промолвил Кондрашов, глядя невидящими глазами куда-то чуть повыше двери. — Что ж, наверное, пришла пора садиться на обочину, одышку унимать... — Посмотрел в упор на секретаря обкома без тени упрека, но с ожесточенной требовательностью. — Ну, скажите, к верному выводу я пришел?

— Мне надо, чтобы ты понял свою беду. А если поймешь, то, надеюсь, и одолеть ее сможешь.

— Почему вы уклоняетесь от ответа?!

— Нет, не уклоняюсь. Я уверен, что ты сможешь одолеть свою беду, если захочешь. Не одышку на обочине унимать надо, а ставить дыхание.

— Поздно. Долгов у меня накопилось чертова уйма. Еще с тех буяновских пор. Рассчитаться хочу, а никак не выходит.

И вот это признание особенно больно толкнуло в душу Соколова: он слишком хорошо понимал, что имел в виду Александр Степанович.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

У Кондрашова было две Золотых Звезды: Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда за успехи в развитии животноводства. Трудового поту, действительно пролил много, а вот успехи оказались сомнительными...

После того, как умер Буянов, ждал Александр Степанович беспощадного развенчания, готовился к самому худшему. И если не хотелось ему уходить с поста секретаря райкома, то лишь потому, что всей душой надеялся: он искупит свои грехи каторжным трудом именно на этом посту, погасит все свои моральные долги, выведет район из беды, сдаст его в достойном положении. Но Кондрашов был уверен, что ему предопределена сокрушительная отставка.

Однако Соколов оказал секретарю Серпилинского райкома самую решительную поддержку. «Да ведь я в грехах, как в репьях, — каялся Кондрашов, — и самый страшный грех в том, что не признался в этом, когда получал вторую Звезду». — «Я знаю, за что вы получили первую», — возразил Соколов.

Конечно, секретарь обкома имел право и не вспоминать, что у Кондрашова есть еще звезда Героя Советского Союза: былые заслуги при таких прегрешениях не в счет. Но вот вспомнил.

Былые заслуги... Лето тысяча девятьсот сорок второго года. Капитан Кондрашов со своим подразделением бронебойщиков ночью далеко выдвинулся к вражеским позициям от переднего края. Истребители танков окопались в невероятной близости от врага: ждать такой дерзости немцы не могли. На рассвете ударила вражеская артиллерия, завыли бомбардировщики, и вот пошли танки. Сколько их? Двадцать! Двадцать пять! Нет, еще идут. Уже за тридцать. Прямо как по заказу подставляют свои борта советским бронебойщикам.

Но когда задымился головной танк, потом еще два, фашисты поняли, что происходит, развернулись, пошли на окопы подразделения Кондрашова. Гибли солдаты, но вспыхивали смрадными факелами и фашистские танки. Кондрашов лично сам из своего ПТР поджег четыре танка. А пятый вырос как из-под земли. И вот именно тут промахнулся капитан Кондрашов.

А железо, чужое, бешеное железо, надвигалось, чудовищно разрастаясь. Надо уничтожить именно этот, этот танк! Уж больно он огромный. Уже заполнил собою всю долину, еще немного — и даже высокое небо закроет. Все под себя подминает. Всю Россию, всю землю. Надо самому с гранатами прямо ему под брюхо. Под самое брюхо!

Кондрашов так и не узнал, подорвал ли тот чудовищный танк или нет. Наверное, все-таки подорвал, иначе был бы он, Александр Степанович, разутюжен, втоптан до последней кровинки в родную землю немецким железом.

Очнулся в госпитале. Долго боролся со смертью. И всякий раз, когда подходила она, надвигалось на него грохочущее железо. И все-таки железо сгорело, а он выжил.

Вот так появилась у него первая Золотая Звезда...

А как появилась вторая?

Был у Кондрашова друг подполковник Самохин — человек отваги удивительной, с солдатами строг и добр.

Погиб Самохин.

И что уж случилось, по воле какой фантазии, но казалось Кондрашову, что Самохин будто воскрес в образе Аркадия Денисовича Ганина.

В свой родной район, где родился, вырос, учился до десятого класса, Аркадий Денисович наведывался особенно часто. «Итак, дорогой товарищ Кондрашов, быть твоему району отборной дивизией. Именно ты должен сделать бросок! Не каждым райкомом у нас руководит Герой Советского Союза».

Чем же так нравились Кондрашову эти слова секретаря обкома Ганина? Льстили его самолюбию? Так не был же он тщеславным человеком, никто до сих пор не имел права упрекнуть его в этом. А может, в том было дело, что припомнилась боевая фронтовая пора, почувствовал накал пусть мирного, но все-таки наступления? В хозяйственных делах в ту пору Кондрашов разбирался неважно, взвесить реальные возможности района был не в силах, но зато беззаветно верил, что это знают люди, стоящие выше его, допустим, все тот же Аркадий Денисович Ганин — удивительно энергичный, уверенный в себе человек. Тут главное — четко уяснить боевое задание, а уж воли к победе и запала вести за собой народ у Кондрашова хватит. Правда, не легко приноровиться к штатским условиям, но не так страшен черт, как его малюют, да и накопился за год кое-какой опыт на посту секретаря райкома партии.

Надо как следует приглядеться к Аркадию Денисовичу Ганину, у него есть чему поучиться.

Неделю ездил Александр Степанович по району с секретарем обкома, жадно усваивал его наказы. Начали с колхоза «Рассвет».

— Учти, Александр Степанович, это самое ударное подразделение твоего района, — убеждал Ганин. — Надо сделать колхоз «Рассвет» маяком для всего Серпилинского района в битве за три плана. Можно было бы выбрать флагманом «Коммунар», где мой батя, но лучше все-таки «Рассвет». Батя мой уже староват, кое в чем становится консерватором. А товарищ Курносов в самом расцвете сил.

Председатель «Рассвета» застенчиво улыбается, но во взгляде его, в голосе чувствуется едва сдерживаемое ликование. А в общем-то впечатление он производит благоприятное. Не зря, видать, его так любят корреспонденты. По статьям газетным Кондрашов хорошо видел Курносова — действительно колхозный вожак новейшей формации, а вот в живой практике никак не мог ощутить его реальный вес. Но дело, наверное, в самом Кондрашове: на фронте, в боевой обстановке быстро определял, кто чего стоит, а тут другой прицел нужен, другие измерения. Все-таки нужно перестраиваться порасторопнее.

— Как настроение у народа, Вадим Леопольдович? — спрашивает Ганин.

— Отличное! — уже откровенно ликующе отвечает Курносов. — Да вы сами почувствуете. Люди уже собрались в красном уголке. Набилось — яблоку негде упасть.

— Клуб вам надо хороший, Вадим Леопольдович.