В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лосев доверительно наклонился к Браташу, стараясь, чтобы только он заметил его иронию:

— Ну и деятели. Элементарно поставить себя не могут...

— На пьедестал не могут себя поставить? — спросил Браташ, глядя в лицо Лосеву с бесцеремонной насмешливостью. — Ничего, эти мужчины сумеют сделать свое дело и не взгромождаясь на пьедесталы...

«Что же мне делать с тобой, дорогой Александр Степанович», — думал Соколов, глядя на секретаря Серпилинского райкома партии. Давно собирался высказать ему горькие мысли, да все почему-то откладывал. И вот сегодня, после совещания, решил поговорить откровенно.

Как руководитель болел Кондрашов очень серьезным недугом. И если бы только он один. Тем настоятельней была необходимость разобраться в его беде.

Не умеет Кондрашов подбирать, а главное, ценить достойных помощников: мол, что вы можете, все к черту провалите, если сам не возьмешься за дело.

Конечно, Кондрашов и такие, как он, удивительно самоотверженные люди. Порой нагружают их без меры. Везет человек, и ладно, этот любой воз в гору вытащит, а схватился за сердце — пошлем на море, подлечим. Но случается, уже ни море не помогает, ни больницы.

Тревожило Соколова и другое: он понимал, что рядом с Кондрашовыми, которые стараются сделать за других все и вся, ничего не растет, не развивается. Их помощники живут в вечной неуверенности, шагу не могут сделать без оглядки на «первого», или, как еще говорят, на «хозяина». Иные из них невольно смиряются с положением иждивенца. Но ведь твой лучший помощник рано или поздно должен сменить тебя. А для этого ему нужна серьезная школа, надо же думать, кому стоять у руля завтра.

Вот о чем предстояло говорить Соколову с секретарем Серпилинского райкома партии. Начал он этот сложный разговор с Кондрашовым еще утром, до совещания. Зашел вместе с ним в его кабинет, сказал сочувственно:

— Ну, что, Александр Степанович, устал, брат, чем-то взвинчен?

Кондрашов ответил не сразу. Казалось, слово «взвинчен» никак не подходило к этому внешне сдержанному, непроницаемому человеку, бывшему офицеру-фронтовику.

— Есть немного, — наконец признался он.

Какое-то запоздалое смущение неожиданно сломало пелену непроницаемости Кондрашова, как яичную скорлупу. Именно это сравнение приходило Соколову, потому что сухощавое коричневое лицо Кондрашова не помягчело от смущенной улыбки, а иссеклось резкими морщинами, будто трещинами.

В запавших темных глазах все явственней давала себя знать напряженная настороженность. Густой бас Кондрашова звучал надтреснуто.

— Что с тобой, не заболел?

И опять стало непроницаемым лицо Кондрашова. Всем своим видом он как бы подчеркивал: зачем нам эти нежности.

— Да нет, здоров. Просто дела заели. Сенокос, уборочная подступает. Одну сумасшедшую кампанию закончишь — другая начинается.

— А не добавляем мы сами этой сумасшедчинки в наши дела? — осторожно спросил Анатолий Петрович.

— Так если не вертеться волчком — все к черту прошляпишь.

— Вот, вот, я и хочу поговорить с тобой об этом самом стиле «волчок». — Соколов прищелкнул пальцами так, будто запускал юлу. — Но это потом, после совещания. А теперь скажи, как это ты допустил, что у тебя под носом обижают Комаркову?

— Кто обижает?

— Да, говорят, в клубе вашем устроили какой-то вечер. Выступал приезжий литератор.

— Действительно, спрашивали у меня разрешения.

— Значит, без твоего разрешения... даже это не смей. Впрочем, дело не в том. Разрешение ты дал, дошли руки и до этого, так сказать, культурного мероприятия. Ох, и ненавижу словечко.

— Да, не из свежих.

— Так вот, неделю побывал заезжий литератор в нашей области, все увидел, все понял и закатил речь о дутой героине Комарковой. Это тебе известно?

— Признаться, нет, неделю не был в Серпилине.

— Видите ли, до него никто не догадался развенчать Комаркову. Вот он и постарался. И что любопытно — Лосев ему подпевал.

Кондрашов резко повернулся к телефону.

— Сейчас я ему просветлю мозги!