В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Теперь в кинокадрах все узнавали азанскую землю. Какая она прекрасная! Озера, старицы, березовые рощи, мачтовые сосны. А что за чудо Ока! Но вот кинокадры резко меняются. Что это? Земля обезображена точно так же, как у той нефтяной вышки, которую засняли где-то в Прикаспии. Оказывается, здесь потрудились нефтепроводчики. Вдоль нефтепровода — полоса отчуждения. Такая же полоса отчуждения вдоль линии электропередачи. И тут земля исковеркана, замусорена ржавым железом. А вот огромная площадь бывших торфяных разработок. Куда ни глянь — земля изранена глубокими карьерами, канавами. Диктор напоминает: «По закону добытчики торфа обязаны места разработок приводить в порядок, реконструировать и сдавать хозяевам земли, пригодные под сельскохозяйственное производство. Но что можно посеять здесь? А ведь прошло три года, как покинули эту землю люди, добывавшие торф».

— Товарищ Осокин, объясните, пожалуйста, почему вы нарушили закон, — спросил Соколов, когда погас экран. — В вашем ведении находились эти торфоразработки.

— Наверное, потому, что ни облсовет, ни обком партии в свое время как следует с меня не спросили, — желчно ответил элегантно одетый человек с черной бородкой. — А разве вообще с кого-нибудь до сегодняшнего дня за это спрашивали?

Зал зашумел, Анатолий Петрович вскинул обе руки, успокаивая участников совещания.

— Благодарю вас, Николай Александрович, за правду в глаза. — Повернулся к Зимину. — Вот так, Сергей Павлович, совещание должно знать и степень лично нашей вины.

— Никому никакой пощады, и прежде всего самому себе! — бесстрашно ответил Зимин.

И Браташ почувствовал в этом бесстрашии такую чистоту и уверенность в себе, которая и не снилась людям, испорченным чиновничьей трусостью перед любым обличением и особенно перед самообличением. У Зимина это была не та «самокритика», когда на глазах у изумленной публики прохвост выходит сухим из воды, судорожно цепляясь за свое кресло. У Зимина точка опоры — не кресло, в котором надо усидеть во что бы то ни стало, а земля. Никто не отнимет ее у этого человека, потому что он всегда найдет на ней себе дело при любых превратностях судьбы.

Да, именно это угадывал Браташ и в Зимине и в Соколове и старался как можно глубже упрятать в памяти свое пусть маленькое, но все-таки открытие. Ведь после таких мимолетных открытий не только обострялась, уточнялась мысль, но и происходило накопление чувств, без которых не напишешь ни одной живой строки.

За трибуну вышел старик Ганин, сунул руки в карманы и вдруг вытащил две бутылки, набитые песком.

— Вот они, подарочки! Тебе, Курносов, и тебе, Савчук. Посуду из-под зеленого змия на изуродованной вами луговине нашел. Видно, кто-то чертову победу над землей справлял, а может, совесть заела — горе заливал...

Многие в зале хохотали, глядя на «подарочки».

— Саша Пронькин, не в службу, а в дружбу, передай, сынок, подарочки по адресу. Впрочем, я сам. Потом вручу торжественно. Пусть постоят вот здесь, помозолят глаза.

— Чудит старик, — несколько иронично сказал Браташу Лосев. — Сколько помню его, всегда такой...

— А, по-моему, кое у кого мороз по коже продирает от такого чудачества.

— Может, у Курносова? — насмешливо сощурился Лосев. — Он хоть и нежный с виду, личиком розов, а кожа, как у матерого хряка, — ничем не пробьешь.

Ганин кинул сердитый взгляд в сторону «представителей прессы», дескать, лучше помолчите, если греха не желаете, чуть повысил голос:

— Сегодня, стало быть, определение происходило, что оно такое из себя представляет — рав-но-ду-ши‑е. А я так понимаю, равнодушие — это песок. Да какую же площадь должны были захватить в душе человека пески распроклятые, чтобы он, так именуемый хо-зя-ин, взял да и погубил в своем хозяйстве чудесную пойму. Я про тебя толкую, Курносов! Как у тебя получается? Услыхал ты, что распахивать пойму прогрессивным делом величают, и пошел, пошел стараться, любитель всех и всяческих прогрессов! Я знаю, ты мне доказывал, что на тебя нажимали, заставляли уродовать пойму.

Денис Денисович повернулся к президиуму, помолчал, как бы прикидывая, не остановиться ли вовремя, пока не слишком далеко занесло. Председатель облисполкома несколько смутился, однако выдержал его взгляд.

— Э, была не была, выскажу и вам, Сергей Павлович! Особенно вы, вы нажимали! Как же это, а? Пусть бы не понимали, что станется с поймой. А то ведь такой опытный земледелец, агроно-о-ом!

Председатель облисполкома прижал обе ладони к груди.

— Каюсь, нажимал. Правда с оговорками, чтобы распахивали пойму разумно, с учетом течений при весеннем разливе. Но ведь и на тебя, Денис Денисович, нажимал. И ты мне такое устроил! И спасибо тебе. А почему же товарищ Курносов...

— Вот именно, почему? — переспросил Ганин, буравя Курносова свирепым взглядом. — Равнодушный? Так с виду это был я, я равнодушный, на прогрессивное начинание рукой махнул. А какой же он равнодушный, если трактора на пойму чуть ли не с музыкой послал, с речами пламенными! Сразу же, с ходу, передовое начинание на «ура» подхватил! А потом это распобедное «ура» — «караулом» обернулось. Вот так, дорогой товарищ прогрессист! Угодник ты, выскочка, а не прогрессист! Первым в сводку попасть торопишься. Прогресс твой липовый, одна туманная видимость. Знаешь, что туманчик, мираж этот иногда руководящим товарищам радужной картинкой глаз ублажает, душу умасливает. — Снова повернулся к президиуму, спросил с притворным испугом: — Или, может, я в демагогию ударился? Может, не так говорю?

— Так, все так! — с прежним бесстрашием ответил Зимин.

— Ну и слава богу, тогда я на этом и закончу. А «подарочки» все-таки самолично вручу.

Старик сошел с трибуны, направился прямо к Курносову, приостановился, оглядывая зал:

— Что-то музыки не слышу! Туш надо бы!

Зал под хохот рукоплескал, а Курносов отворачивался от Ганина.

— Ишь ты, заслуженную награду отвергает. Тогда я тут у твоих ног оставлю. А Савчуку в перерыв вручу.

Когда Ганин сел на свое место, Зимин медленно поднялся, задумчивый, на сей раз даже несколько смущенный.

— Говорят, самоуничижение паче гордости, но я скаку... «Подарочек» тот поделом сегодня и лично мне вручен. Страшный «подарочек». Эх, товарищ Курносов, боюсь наговорить вам грубых слов, да придется. Не выдержу, выскажу, тем более что многое адресую лично себе. Ваше подобострастие, товарищ Курносов, угодничество под личиной героической преданности — это все тот же проклятый песок. И то, что я благосклонно принимал ваше угодничество — это уже песок в моей душе. Вот так и надо признать, если мы сегодня разговариваем друг с другом как мужчины.