В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Есть среди нас благодушненькие... Преимущества нашей системы кажутся им этаким несокрушимым укрытием от всех бурь и гроз, порожденных проблемами века. А проблемы все равно одна за другой, как в штормягу, так и накатываются. Разве не так, Александр Степанович?

Кондрашов промолчал. И Соколову показалось, что собеседник его никак не может одолеть досаду. Наверное, ждет не дождется, когда секретарь обкома перейдет к конкретным текущим делам района, и как жаль, что уходит драгоценное время.

— Ну, ну, понимаю, скорей всего, думаешь: на кой шут этот разговор о проблемах века? Мы-де люди маленькие, и дела наши в том же соответствии. А глобальное, — Анатолий Петрович сделал округлое движение руками, откровенно язвительный, чуть ли не взбешенный, — это не нашего ума дело, это пусть там решают. — Ткнул пальцем в потолок. — Да и вообще, все это само собой уже давно решилось, еще в тысяча девятьсот семнадцатом году.

Встал, все такой же язвительный, нетерпеливый в своем желании во что бы то ни стало пробиться через непонятную глухоту собеседника.

— Так чем же ты отличаешься от тех, кто уповает на преимущества нашей системы как на божий дух? А это — рычаг, а не божий дух.

Анатолий Петрович ухватился за спинку стула, делая вид, что готов вскинуть его над головой.

— Вот что ты пытаешься делать с тем рычагом! Норовишь ухватить его, как дубину, и крушить все и вся на своем пути. Надрываешься до грыжи, а он все равно не дается в твои руки. И не дастся, потому что требует совсем другого подхода.

Анатолий Петрович собрал листы бумаги, слетевшие со стула на пол, скомкал их, выбросил в мусорную корзину.

— Где же твой расчет? Где пристальный взгляд в твоего противника? А ведь он-то норовит ударить тебя в солнечное сплетение с кибернетической точностью. Или он для тебя, ежели далеко, за морями да океанами, — сплошная туманность, нечто не реальное? Нет, Александр Степанович, он, дьявол его побери, реальный! И следит за тобой денно и нощно. И заметь, он по-своему сильный, отборный, поскольку прошел через огни и воды и медные трубы жесточайшей конкурентной борьбы. Я это особенно подчеркиваю...

— Да, понимаю, о чем вы... Там, как в волчьей стае, выживает сильнейший.

— Вот именно. А как у нас? Что мы противопоставляем, как говорят, закону джунглей? Возможно, нам и противопоставить нечего? Может, потому порой и терпим кипучего бездельника, какого-нибудь Курносова. Благо пыль умеет в глаза пускать, тогда как там он сошел бы с дорожки на первом же круге...

— Курносова терпим, это верно...

— Нет, ты мне ответь на прямой вопрос: что мы им противопоставляем в отборе сильнейших, способнейших?

— А в самом деле, что?

И по тому, как спросил Кондрашов, можно было понять: ему необходим ответ на этот вопрос, очень необходим.

— А вот что, Александр Степанович. Наши законы нравственного превосходства, где проявляют себя ум, честь, воля, совесть. Того превосходства, которое никого не ущемляет. Пожалуйста, соревнуйтесь в том, кто убедительней докажет свою ответственность перед обществом, кто больше даст ему пользы.

Заметив, что в глазах Кондрашова промелькнуло нечто похожее на разочарование, Анатолий Петрович переплел руки на груди, выставил ногу, изображая позера.

— Ах, товарищ Соколов, все это громкие фразы, не больше! Сознайся, ведь об этом подумал ты?

— Как вам сказать...

— Нет, брат, это не фраза! Ошибаются те, кому кажется, что у нас не обязательно волевое напряжение, мобилизация всех сил, лучших человеческих качеств. Да, да, ошибаются! Речь идет лишь о том, как побыстрее распознавать тех, кто пыль пускает в глаза, кто, по существу, сошел с дорожки, а, поди же, пыжится: глядите, я мчусь впереди всех.

Кондрашов вскинул тоскливые глаза на Соколова.

— Может, и я пыжусь, Анатолий Петрович? Может, давно уже сошел с дорожки?

Как хотелось Анатолию Петровичу немедленно хоть чем-нибудь успокоить этого человека. Но он скрепя сердце молчал. Наконец сказал, не выдерживая обреченного вида Кондрашова:

— Не сошел. Но я не хочу, чтоб тебя унесли на носилках, причем еще задолго до того, когда следует передать эстафету другому. По-моему, ты и не видишь, кому передавать эстафету. Ну, назови самого яркого твоего помощника. Вот, мол, тот самый человек, которому могу сказать: «Впрягайся завтра же в мой хомут, верю, что потянешь не хуже меня».

Кондрашов чуть пристукнул локтями о стол, провел по лицу руками, словно продирая невидимую пелену, чтобы глянуть самой правде прямо в глаза.

— Не назову, Анатолий Петрович, некому сдавать дела. Разве что со стороны...

— Со стороны, — тихо повторил Анатолий Петрович, — невеселое словечко. Тяжелое. Как булыжина. И саданул ты меня этой булыжиной здорово.

— Себя тоже...

— А теперь скажу самое страшное. Не обессудь за прямоту. Беда еще в том, что ты помощникам своим кандалы на ноги надел. Кандалы чугунного твоего недоверия к ним, неуважения.

Бог ты мой, как иссеклось лицо Кондрашова резкими морщинами от гримасы невыносимо болезненного недоумения. Соколов на какое-то мгновение раскаялся в своей беспощадности. Но как же было ему поступить иначе? Надо же, чтобы Кондрашов пережил что-то похожее на потрясение, надо же показать ему, до какого предела он дошел.