В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Через год, от силы через два будет у нас клуб, Аркадий Денисович. В лепешку расшибусь, а дворец отгрохаю!

«Да, все это, конечно, вполне возможно, — размышляет Кондрашов. — Сделает район рывок в экономике, можно будет вплотную заняться культурным строительством».

В красном уголке действительно битком набито народу. Аркадий Денисович многих животноводов помнит, знает, с кем пошутить, кого подбодрить, а кого и отчитать.

— Анна Савельевна, — обращается он к пожилой телятнице, — скажи, пожалуйста, сколько будет пятью пять?

Телятница конфузливо машет рукой:

— Да я чтой-то уже и не помню.

— Помнишь, дорогая Анна Савельевна, отлично помнишь. Вот так же ты должна помнить, сколько каждый твой бычок, телушка в сутки должны прибавлять в весе. Битва будет идти за каждый грамм. Не хватит пяти граммов при контрольном взвешивании — бей в рельс, в тот самый, что висит у правления, поднимай тревогу!

Собрание хохочет. Смеется и Кондрашов, и еще увереннее, свободнее становится у него на душе.

Когда вернулись в Серпилино, Ганин собрал в райкоме самых ответственных работников и уже почти в секретной штабной обстановке поставил некоторые тактические задачи, о которых никто громко говорить не должен.

— Отобрать в районе подходящих людей с торговой заготовительной жилкой, направить в соседние области для закупки коров, телят, свиней, яиц под наседок. Денег не жалеть. Все это окупится.

— А если там шум подымут? — осторожно спросил Александр Степанович, несколько сомневаясь в разумности, а главное, в добропорядочности этой кампании.

— Пока разузнают, разгадают наш прием... мы свое сделаем. Мы начинаем первые, им за нами идти будет легче. Для них же дорогу прокладываем. — Ганин наклонился к Кондрашову, внушительно добавил: — И потом вот что учти: битва за мясо в пятьдесят девятом году не кончается. Грош цена будет нашим трем планам, если в шестидесятом году мы не увеличим, а уменьшим производство и сдачу мяса государству. Илларион Степанович так и говорит: головы тогда с нас поснимать надо. Можно, конечно, порезать всех коров — выполнить три плана через месяц. А надо, чтоб к концу года молочного скота было намного больше! И потому ставлю еще одну тактическую задачу. Уже сейчас взять на учет всех коров в частном пользовании, изучить настроение хозяев, убедить, чтоб продавали колхозам, совхозам. Наладить четкую повсеместную продажу молока, чтобы люди поняли: буренушка в личном хозяйстве — обуза.

Что-то осело мутным осадком в душе Александра Степановича после «штабного» совещания, и так и сяк усмирял в себе некоторые сомнения и наконец решил, что Ганину сверху виднее, дан приказ и надо его неукоснительно выполнять: он все еще жил привычными для него армейскими законами.

А потом дела захватили Александра Степановича. Да такие напряженные, порой связанные с отчаянным риском дела, что ему иногда казалось — в воздухе пахнет порохом.

В счет мясопоставок под выбраковку пускали вполне пригодных, хотя и не очень продуктивных коров. Настаивал на этом сам секретарь обкома Ганин, уверяя руководителей района, что при хорошей разворотливости они смогут намного улучшить породу скота, освобождаясь от неплеменных животных.

— Рискуй, Александр Степанович! — подталкивал Ганин, — попомни мое слово, носить тебе еще и вторую Золотую Звезду...

Делая ставку на Серпилинский район, Аркадий Денисович все чаще и чаще посылал сюда журналистов. И они действительно находили о чем рассказать. На фермы пошла молодежь. И какая молодежь — большинство с десятилетним, восьмилетним образованием. Голубые озера стали желтыми от тысяч и тысяч гусят и утят. Повальным стало увлечение кролиководством, особенно усердствовали школьники.

Правда, однажды на колхозной ферме подошел к Кондрашову директор одной из сельских школ, попросил секретаря ответить на некоторые «недоуменные вопросы».

— Охотно! — согласился Александр Степанович с азартом человека, которому все нипочем.

— Сами посудите, — убеждал директор, загибая пальцы. — Первое. Кролиководческие фермы должны выполнять роль учебно-производственной практики, на деле превратились в целое хозяйство, даже план на него спустили — шесть тонн мяса. Это же полнейший абсурд! Второе. Скоро экзамены, а школьники рыскают по домам даже соседних деревень и, как самые настоящие барыги, покупают для колхозной птицефермы яйца. Третье. Телята! Школа бредит телятами. Ученикам рассказывают о Древнем Риме, а они подсчитывают граммы привеса телят, передают с парты на парту свои сводки, где расписано, насколько прибавили в весе бычок Цезарь и телушка Клеопатра. Как это еще не догадаются окрестить какую-нибудь буренушку Сикстинской Мадонной.

Александр Степанович рассмеялся, а потом прижал парусиновую фуражку к груди так, что хрустнул козырек:

— Да поймите же, не уйдет от наших ребят Древний Рим! А вот то, что они сейчас делают с таким подъемом, увлечением, — это же... это... никакой учебник не даст! Гражданский дух, чувство долга, производственный навык, хозяйская смекалка, наконец, сознание, что они участвуют в огромном деле, которым захвачены их отцы и матери, — разве это не нужно, разве это не дорого? Так все и передайте учителям, и недоуменные вопросы, как туман, улетучатся.

То, что происходило с молодежью, было для Кондрашова самой светлой надеждой. Казалось, наконец нашлось убедительное решение одной из сложнейших проблем: как удержать молодежь на селе, сделать ее главной силой колхозной деревни.

«Сеять, сеять, сеять!» — подхлестывал себя Кондрашов, имея в виду и поля, и фермы, и, главное, души людские.

Шли недели, кончалась пора посевов. Кондрашов нетерпеливо ждал невиданных всходов. А когда начал убеждаться, что отдача далеко не та, на которую надеялись, — растерялся. Даже там, на фронте, в самых безвыходных положениях, он не испытывал такой угнетающей тревоги. Первое, что пришло ему в голову: во всем виноват лично он, не хватило таланта, организаторских способностей. Отчаянье постепенно приводило к ожесточению. Кондрашов стал резким, нетерпимым, беспощадным к себе и своим товарищам. Особенно донимал председателя райисполкома Алексея Тимофеевича Лосева, удивляясь его благодушию, равновесию. «Да неужели ты не видишь, какая мина у нас под ногами? Не сегодня-завтра взорвется!» — «Мину необходимо вовремя разряжать, — загадочно отвечал Лосев. — Это я-то, сугубо штатский человек, должен учить таким вещам боевого офицера».

Потом узнал Кондрашов, что именно имел в виду председатель райисполкома.

Наступило время, когда Серпилинский район в публикуемых сводках начал с первых мест передвигаться в середину, а потом и еще ниже. Сильно поредели стада коров, и потому резко сократилось производство молока. Бригады заготовителей возвращались с соседних областей, как правило, с пустыми руками. Реже стал появляться в Серпилинском районе Аркадий Денисович Ганин; если появлялся, то обрушивался на руководителей района с упреками, а то и с отчаянными разносами. Кондрашова все чаще стали вызывать в область. Порой он терял по нескольку суток в бесконечных, тяжких совещаниях, где о нем говорили, что он ослабил волю, потерял разбег, загорелся ярко, но тут же потух, как солома. Ко всему прочему свалила Александра Степановича в постель болезнь, провалялся в областной больнице больше месяца: подвело сердце. Когда смог читать газеты, к изумлению своему, обнаружил, что его район в сводках опять начал по многим показателям двигаться вверх.

«Неужели пыль пускают в глаза?» — стараясь не очень зашибить себя мрачной догадкой, подумал Александр Степанович. А сердце как взбесилось, сейчас придут врачи, и кто знает, на сколько дней еще задержат в больнице. «Не дай бог, если мы встали на скользкую дорожку...»

Мрачные предположения Кондрашова подтвердились, едва он вышел из больницы. Перед возвращением в свой район Александр Степанович побывал в обкоме. Принял его Ганин.

— Не вовремя ты свалился с ног, ой, не вовремя, — сокрушался Аркадий Денисович. — И выглядишь неважно. Поехал бы на полмесяца в санаторий, чтоб уж окончательно...