— Ты почему не спишь?
— Тебя нет, так вот я с твоим Есениным.
— Ну если с моим, то это абсолютно безопасно...
Браташ наконец разделся, медленно подошел к жене.
— Отойди! — приказала Тамара. — А то вымажу твою физиономию горчицей.
— Горчицей? Почему именно горчицей?
— Такая уж моя прихоть.
— А я шел и так мечтал... сейчас увижу ее...
— Не у порога ли родились эти мечты?
— Что ты, Тамара. Я все время думал о тебе...
— Как трогательно, — уже чуть мягче сказала Тамара. — Ты куда дел рукопись драмы? Я все бумаги твои перерыла.
— Сжег.
В уголках губ Браташа блуждает грустная и чуть-чуть ироническая улыбка, и никак не поймешь: правду он говорит или шутит.
— Подумаешь, Гоголь нашелся.
Браташ сел на тахту.
— Или ко мне, посиди рядом, полуночница.
— Правда сжег?
— Пока нет.
— Так где рукопись?
— Не все ли равно. Не найдешь...
Тамара взяла листок, исписанный рукой Браташа.
— Вот прочла твои записи про зарубежные впечатления Есенина. А что, если бы он сейчас поехал? Может, по-другому на многое глянул бы?
— Это почему же? Одна из загадок Есенина знаешь в чем? Вот он, кажется, весь из противоречий соткан. Но при этом удивительно цельный, ни в чем никогда не изменил себе. И уж будь уверена... ненависти на тех, кто души людские, как пыль из мешка, вытрясает, у него хватило бы на тысячу лет. Буржуа он ненавидел, может, больше по нравственным мотивам, чем по каким-либо другим, но уж люто ненавидел! — Браташ встал, подошел к зеркалу: — Зарос я, Тамара. Бродяга бродягой. Сейчас же в ванную...
Тамара вдруг положила голову на колени Браташу, запрокинула обеими руками волосы, обнажая затылок.
— Руби! Голова моя на плахе...
— Или в чем повинна перед мужем? — шутливо спросил Браташ.
Тамара долго молчала. Потом вскинула голову, напряженно всмотрелась в глаза мужа.
— Ты знаешь, кто сегодня ко мне приходил? Красавин...
И вспомнилось Браташу, как сказала ему первая его жена о Боголюбове:
«Евгений, он приехал сюда».