В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Браташ с угрюмой озадаченностью слушал жену, не отвечая на ее оскорбления, смотрел прямо на жену, а ей представлялось, что он смотрит куда-то гораздо дальше, оглянуться хотелось — ну что, что он там увидел, за этими стенами панельного дома? Конечно, случалось и такое, что Браташ не желал ее слушать, уходил из дому или зарывался в книгу. Но Евгений поражал ее именно в те минуты, когда поднимал упрямую голову в ответ на яростные оскорбления, и ей чудилось, что он чутко прислушивается еще и к каким-то другим голосам, напряженно старается различить среди них самый главный. Иногда он даже не замечал, когда умолкала Тамара, настолько был погружен в напряженное собственное молчание.

А Тамара прижимала к груди пьесу модного драматурга, в которой муж, по ее мнению, ни черта не смыслил, требовала хоть единственное слово в ответ, потому что порой чувствовала, будто разбивается о его глухое молчание, как о стену. Бывало, что ей все-таки удавалось заставить его говорить.

— Почему ты молчишь истуканом? Почему? Неужели так плохи твои дела, что и сказать в ответ нечего?

— Когда больной в бреду, разговор с ним бесполезен.

— Значит, по-твоему, слова мои всего-навсего бред?

— Я не хотел тебя обидеть, Тамара, скорее наоборот... в словах моих сочувствие.

— На кой дьявол мне твое сочувствие?

— Ну если тебе угодно, в словах моих тревога, причем ни за одну тебя. Сколько вас, вот таких, сбитых с толку и объяснимыми и не совсем еще для меня объяснимыми обстоятельствами. Чувствую, как-то надо вас успокоить, утрамбовать почву под ногами...

— Ну, ну, утрамбовывайте башкой своей твердокаменной! Только ничего у вас не выйдет, потому что песок... песок под ногами.

— А может, все дело в том, что вы опьянели от ветра? И от истинного свежего ветра, и особенно от пыльных завихрений. Сколько их, столбов этих пыльных, взбивают обалделые петухи, когда им невтерпеж прокукарекать свое непременно оппозиционное ку-ка-ре-ку. Неважно, во имя чего, против кого — только бы именно оппозиционное. Не почва зыбкая, а равновесие кое у кого потеряно.

— Зато у вас четкий маршевый шаг железных доблестных батальонов. А шаг-то на механическом заводе. Не люди, а железные автоматы, осененные на подвиг великой личностью.

— Кажется, у нынешних оппозиционеров появились свои догмы. Трудно по этим догмам разглядеть среди так называемых автоматов, допустим, Зою с тонкой девичьей шеей. Ей косынку бы, как дым легкую. А вместо косынки — веревка вешателей именно за то, что девушка эта из наших доблестных железных батальонов.

— Что ты лезешь ко мне со своей Зоей?! Поискал бы хоть имя поновее.

И тут осеклась Тамара: она еще не видела, чтобы так мгновенно могло меняться лицо человека. Даже не поймешь, что произошло с лицом Браташа: не то кровь отхлынула, не то все выстудил взгляд; когда видишь такие глаза, невольно возникает представление о неожиданной пробоине в окне в пору немилосердных морозов. Да, вот так, будто саданула камнем в окно и теперь холодно ей, очень холодно.

— Имя поновее... — сказал Браташ совсем тихо, будто голос его доносился тоже оттуда — из-за окна, где лютует мороз. — Это тебе не ваш театр, где примадонна становится под бутафорную виселицу. И каждый вечер одинаково, до последнего жеста заученно. А там... была не примадонна и не железный автомат, которому не больно. Там была восемнадцатилетняя. И слова ее перед смертью — не вымысел. Запомнили их слишком достоверные свидетели. Женщины, да дети, да старики, согнанные фашистами на устрашающее трагическое представление. Вот если бы хоть один из этих свидетелей услышал тебя...

Тамаре стало не по себе и от взгляда Браташа, и от его слов. На этот раз она не посмела спорить, но дух противоречия все равно раздирал ее. И вот именно потому, что взгляд Браташа, казалось, загонял ее в угол, заставлял укрыться, она выбрала совсем обратный путь. Медленно подошла к мужу той походкой, от которой мог размякнуть любой мужчина, даже если сотворили его каменщики из кирпичной кладки, обвила его шею руками. Разомкнул ее руки Браташ, осторожно, однако настойчиво разомкнул, и это еще больше подействовало на Тамару, вызвало невольное уважение.

Через минуту она уже мысленно благодарила Евгения за то, что он поступил именно так, хоть и застудил ее взглядом, а все равно теплее почему-то стало, словно бы вдруг оценила то самое тепло, которое не замечала до сих пор, пока не саданула камнем прямо по окну.

И еще очень непонятное в себе почувствовала — похоже, невыносимую обиду за ту восемнадцатилетнюю девчонку, которая нашла в себе силы перед смертью народ утешать. Да, оказывается, именно обида душит ее, Тамару, словно не она, а кто-то другой сказал о Зое очень пренебрежительное и потому страшно оскорбительное. А Браташ не смолчал и тем самым как бы и ее, Тамару, защитил. Не изменил он бывшей детдомовке, тоже немало в жизни горя хлебнувшей, не изменил с той, другой Тамарой, которая подошла к нему походкой шлюхи.

Да, для нее сейчас было две Тамары, одну она жалела, посылала под защиту Браташа, а вторую ненавидела и казнила с помощью того же Браташа. И все это молча, неподвижно, с тяжелой работой мысли, так, что Евгений и не подозревал, что с ней происходит. Странный человек, неужели не понимает — именно сейчас он мог бы сказать ей все, выпороть, как девчонку.

Впрочем, это очень хорошо, что Браташ не отталкивает ее нудной дидактикой, нравоучениями старшего, этакого повидавшего виды, не столько благожелательного, сколько благонравного дядюшки. Может, есть в том своя мудрость, что он пока больше слушает и старается искренне понять ее, умея при этом сохранить бескомпромиссное, далеко не жалкое миролюбие, внушавшее мысль о завидном чувстве достоинства. Умел он в своей выдержке показать собственное превосходство без спеси, без важности, и потому это не бесило Тамару, не провоцировало на еще более необузданные откровения. Так и выходило: верно бы ничего пока не сказал, а уже в чем-то важном веско возразил, заставил прислушаться, задуматься.

Не сразу разобралась в этом Тамара, мало того, не хотела верить своему неожиданному откровению: уж очень было в этом что-то непривычное, обнадеживающее.

Не может уснуть Тамара: все время чудится ей, что за дверью кто-то стоит. Включила свет, прислушалась: может, Евгений приехал?

А если Красавин?

Накинула халат, подкралась к двери; успокоившись, подошла к столу, принялась перебирать рукописи Евгения. Ей очень хотелось найти рукопись драмы о Есенине. Посмотрела во все ящики стола, перебрала папки на книжных полках — не нашла. И зачем Евгений так ее прячет? Похоже, даже от самого себя прячет.

Тамара вытащила из папки лист, прочла написанное рукой Браташа: «Может, заставляю Есенина говорить не его, а моим языком? Но ведь тут нет почти ни одного выдуманного слова. Так и писал он из-за границы в письмах и о «фокстротной лихорадке», и об «умерщвлении живого как личности», и о душе, которую «по всему белу свету, где был я, как пыль из мешка, вытрясают». Не народы этих стран перепугали и отвратили от себя Есенина, а тупые рожи ожиревших буржуа, в которые он так пристально вгляделся и ужаснулся. А как надо возмутиться мне, Браташу, сегодня, когда эти рожи надевают маски сочувственно или даже скорбно улыбающихся гуманистов, ведь ни много ни мало — руку протягивают во имя спасения личности сегодняшнего советского человека! Это они-то, которые вытрясают души людские, как пыль из мешка, они... пекутся о человеческой личности?!»

«Ну вот и Есенина себе в союзники заполучить хочет», — с невольной улыбкой подумала Тамара.

В дверь постучали. Тамара замерла. «Красавин. Неужели опять он?!» Тамара уже была готова крикнуть: «Сейчас же уходите!» Но сдержала себя, на цыпочках подошла к двери.

— Кто здесь?

— Это я, Тамара, — послышался голос Браташа.

Заиндевелый, пахнущий морозом, Браташ медленно раздевался, глядя на листки из есенинской папки, разбросанные по тахте.