В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этой мысли Тамара находила особое утешение. Вскоре она объявила друзьям, что выходит за Красавина замуж.

Любил ли Красавин ее? Да, наверное, любил по-своему. Пока не был мужем — с блеском разыгрывал роль человека без предрассудков. Что вы, он, Красавин, конечно, понимает, каково быть мужем самой интересной, талантливой актрисы театра. А главное, понимает, как бывает нелегко такой привлекательной женщине, что называется, нести себя в жизни.

Но куда все это исчезло, когда он стал ее мужем! «Я больше не могу притворяться, Тамара, — сказал он ей уже через месяц после женитьбы. — Ты должна меня понять, должна помочь... Я схожу с ума, когда вижу, как ты отчаянно кокетничаешь порой с такими мужчинами, которые и одного взгляда твоего не стоят».

И самое страшное для Тамары было видеть его страдания. Он как-то растерял в ее глазах свою гордость, свое достоинство, стал жалким, дряблым, настолько невыносимым, что она всеми силами уходила от интимных встреч с ним или так себя насиловала, что он не мог не оскорбиться.

Иногда он брал себя в руки, и тогда Тамара думала с надеждой: «Ничего, все еще уладится. Верх возьмет его благородство». Особенно Тамара оттаивала душой, когда видела, как он внимательно приглядывается к ее работе на сцене. В театре Красавин, конечно, знал толк, советы его были тонкими и, как правило, приводили Тамару к успеху. Так, по крайней мере, казалось ей, когда убеждалась, насколько острее становилась реакция зрителей на ее игру.

Не замечала Тамара самого страшного, насколько искусно Красавин толкал ее к внешнему эффекту, делал циничной, злой, самовлюбленной. Режиссеры не понимали, что с ней происходит. «Не сдавайся, Тамара, — убеждал ее Красавин. — Уходи от их гнусной архаики, играй сегодняшний день, даже если ты на сцене в роли шекспировской королевы. К черту какой-то там плюсквамперфектум! Иносказательность — оружие художников всех веков».

Вот тут и пристрастилась Тамара к ядовитому зелью Красавина... Но случалось, что ей становилось не по себе, и тогда она спрашивала: чего он все-таки хочет, на кого науськивает?

Однажды Красавин вышел из себя на репетиции «Трех сестер» Чехова, когда режиссер Журковский потребовал глубокого знания времени, о котором рассказывает драматург.

— Я не желаю копаться в том, что уже давно изъедено молью, — сказал Красавин, нервически расстегивая на себе мундир Вершинина. — Душно, Исай Моисеевич, в, мундире времен давно ушедших. Неужели вы не чувствуете, что ваша рабская преданность русской классике — камень, с которым вы идете на дно и нас тащите с собой?

Журковский остро прищурился.

— Вот даже как! И в каком мундире вы хотели бы играть сегодня Вершинина?

Красавин пересек по диагонали сцену один раз, другой.

— По мне, хоть в трусиках. Только дайте мне сегодняшние ритмы. Пусть, черт побери, даже в Чехове звучат ритмы Брехта. Пусть Соленый сыплет соль на раны зрителей так, чтобы они после спектакля лезли царапать морды нынешним круглым идиотам, на него похожим.

— Боюсь, что вы мне предлагаете роль обыкновенного провокатора.

— У вас слишком много страхов...

— Да, страхов много. И один из них знаете какой? — Журковский вскинул горбоносое лицо с тем вызовом, который скорее говорил о его бесстрашии. — Не слишком ли даем мы волю людям, которые готовы залезть грязными башмаками на плечи даже Чехова, чтоб у всех на виду задрать сорочку и пошлепать себя по голому животу: вот мои ритмы, рукоплещи, человечество, явился я — потрясающий новатор! — Остановился вплотную перед Красавиным, медленно застегнул пуговицы мундира Вершинина. — Нет, любезнейший, из трех сестер я не стану делать проституток, как это делают некоторые мои коллеги-новаторы, потому что это будет уже не Чехов, а черт знает кто.

— Но ведь их чеховское целомудрие — это же... стерильная чистота прабабушкиных чепчиков. Подобное целомудрие вгоняет сегодняшних зрителей в сон с храпом!

— Не клевещите на зрителя. И не хватайтесь за прабабушкин чепчик, когда вам хочется снять платьица с собственных внучек. Если вам не угоден наш театр. — Журковский с ироническим поклоном указал на дверь партера, — идите куда вам угодно. Только учтите — ритмы Брехта, как вы их понимаете, вам не помогут. Брехт тоже заставляет думать и очень много знать.

Красавин снова расстегнул пуговицы мундира Вершинина, сказал, поглядывая на бесконечно удрученную Тамару:

— Я предпочитаю оставаться именно в этом театре, может, бог даст нового главного режиссера.

— В таком случае покиньте сцену, вы свободны от репетиций в этом спектакле, пока я здесь главный режиссер. Снимите мундир Вершинина, благо вы уже догадались расстегнуть пуговицы.

Красавин лениво снял мундир, подул на него, как бы убирая пушинку, и вдруг швырнул за кулисы.

— Послушайте, Журковский, что вам надо? Может, ратуете за русский дух? Так ведь даже я, истинно русский, понимаю, каким прокисшим квасом от этого пахнет, а вам, кажется, и сам бог велел...

— Мой бог — искусство, и он мне велит к Чехову относиться как к великому именно русскому художнику. Думаю, что Брехт на моем месте сказал бы то же самое. И больше никогда не подносите к моему носу ваш пресловутый квас, замешенный явно на провокационной закваске.

Смутно было на душе у Тамары после этого спора между ее мужем и Журковским. Нет, она не считала, что главный режиссер окостенел в безнадежно устаревших формах, он тоже предлагал современное прочтение Чехова. От едкого замечания Журковского, что Красавину хотелось бы раздеть своих внучек, ей стало до того неловко, что она боялась глянуть в глаза товарищам. Мысленно обозвала режиссера старым болваном, но и со злорадством думала о том, как отбрил он Красавина за его дурацкий квас. Дома созналась мужу в этом.

— Ты сам чем-то сегодня был похож на Соленого, и мне хотелось именно тебе поцарапать физиономию.

Это был первый ее настоящий бунт против Красавина. А через месяц она собрала свои чемоданы и ушла от него в общежитие к актрисам. Но это не принесло облегчения, наоборот, как-то острее стало ощущение жизненной катастрофы: не было у нее матери, не было отца, не было, по существу, и мужа. На сцене у Тамары ничего не ладилось, разражалась истерикой на любое замечание режиссеров, возненавидела весь белый свет. И кто его знает, чем все это могло кончиться, если бы не встреча с Браташом…

Пошла Тамара навстречу Браташу неуверенно: не обольщайся, пройдут неделя, месяц, ну год, и Евгений Браташ предстанет совсем другим человеком, как это было уже с Красавиным, и опять сиротство, ненависть ко всему роду мужскому или — еще хуже — разгул, губительность случайных, пошлых встреч.

Выздоровление медленно, однако все же приходило к Тамаре, и тем дороже становился ей Браташ. «Как это он выдержал три года сущего кошмара совместной жизни со мной, зачем ему это?»

Но такие мысли ей стали приходить не скоро, уже когда поняла свою самую грубую ошибку: поначалу она, видите ли, полагала, что наиболее уязвимым в Браташе являются его убеждения. Вот здесь, за дубовыми щитами его догм, прописных истин, и скрывается тот самый оборотень, пусть другой масти, не такой, как у Красавина, однако все равно оборотень, и Тамара разнесет в щепы эти дубовые щиты, доберется до его истинной сути.