В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Спасибо за чай. А в вашем театре я останусь, Тамара, это, кажется, мое последнее прибежище. И прошу тебя быть ко мне человечнее.

— Человечнее? Почему вы не очень затрудняете себя отвечать людям тем же?

И тут Красавин сорвался:

— Я буду работать в вашем театре! И не просто небо коптить, а себя утверждать, свои понятия о жизни. И ты, да, да, ты опять будешь слушать меня, как слушала раньше, помнишь? Я заставлю тебя снова меня уважать!

— Наконец-то прорвалось истинно красавинское, — сказала Тамара словно бы с облегчением: теперь все ясно и определенно.

«Надо его унизить, — повторила она, — надо сделать все, чтобы он обходил меня за сто километров».

— Знаешь, Ясинская, самое любопытное будет то, что Браташ, именно он, первым протянет мне руку. Этот человек умеет ценить людей, с которыми и о жизни поразмышлять можно, и поспорить... Жаль, что я не застал его сегодня дома.

— Жаль, конечно, а то я попросила бы его все-таки рассказать вам про попа в стане татарского хана...

— Опять поп. Что он дался тебе? Может, объяснишь наконец.

— Сейчас объясню. Был у того попа мешок ядовитого зелья. И должен был этот батюшка отравить водоемы, из которых пили воины Дмитрия.

Красавин выпрямился, скрестил руки в гордой осанке, так хорошо знакомой Тамаре. Высокий лоб его сморщился в горестном недоумении.

— И к чему ты говоришь мне об этом?

— Да вот подумала... как, поди, тяжко было бы вам... вдруг ненароком убедиться, что в вашем мешке такое же зелье... Да, тяжко было бы в том убедиться при ваших новых понятиях о жизни. Выверните мешок, проверьте.

И без того бледное лицо Красавина совсем обескровилось.

— Вот как ты научилась.

— Дело в том, Вениамин Александрович, что вы, именно вы... чуть меня не отравили. Я запомнила это на всю жизнь. И учтите, я уже давно не такая доверчивая, какой была, когда стала вашей женой. Подумайте, есть ли смысл вам оставаться в этом городе. Я для вас, пожалуй, пострашнее, чем Серафим Сергеевич Рубанюк.

Красавин с глубоко оскорбленным видом потупился и тихо сказал:

— Ты еще будешь просить прощения за эти слова. А я подумаю, простить ли.

Одевался он медленно, не глядя на Тамару. Поднял воротник, чуть поклонился:

— Прошу прощения за столь поздний визит.

Тамара убрала со стола, подогрела чай, налила в чашку. Потом выплеснула чай в раковину, достала из холодильника бутылку молока. «И так не уснуть, а после чая и подавно». Изо всех сил старалась уйти от мыслей о Красавине. Выпила чашку молока, подошла к зеркалу. Достав из пачки сигарету, долго всматривалась не просто в собственное отражение, а как бы сквозь него, будто пыталась разглядеть: а что оно, в конце концов, там, за ее душой? Закурила, глубоко затянулась, хотела еще раз затянуться, но остановила руку на полпути. Неужели и в жизни уже пройдено полпути? Прошло двадцать девять лет со дня появления на свет Тамары Ясинской. Впрочем, имя ей дали уже в детдоме, а как нарекли родители — одному богу известно.

Поднесла сигарету ко рту, затянулась. И опять замерла с рукой чуть на отлете, в которой держала сигарету. Струился паутинный дымок; казалось, попади в него муха — запутается. Вот и она, Тамара, словно подвешена к этим тонким, на вид безобидным паутинкам, и нет у нее под ногами твердой почвы... Прожила двадцать девять лет. Конечно, многое из прожитого можно вспомнить и по-хорошему, но все-таки жила без родителей.

Вот если б помнила маму, какая она была? Тамара старалась представить в воображении образ матери, но всякий раз видела женщину, у которой лицо перекошено ужасом — бежит от фашистских самолетов, невозможно ни глаз ее разглядеть, ни губ, а только зияет широко раскрытый рот да развеваются разлохмаченные волосы. А хорошо бы улыбку ее увидеть, тихую, спокойную, счастливую улыбку, с которой смотрит мать на своего ребенка, когда кормит его грудью.

Тамара положила сигарету на край туалетного столика, почему-то суетливо, словно торопилась унять плач ребенка, расстегнула пуговицы платья, осторожно, как это делает лишь кормящая мать, обнажила левую грудь. Согнула руки в локтях, словно держала дите, заулыбалась, покачиваясь: вот оно, страшное — актриса сама себе хочет наиграть материнскую улыбку, которой обошла ее сиротская судьба. И такая она получилась горькая, эта улыбка, что Тамара вдруг закрыла лицо руками, упала спиной на тахту и замерла с обнаженной грудью. И вдруг всем своим существом припомнила прикосновение к соску собственного ребенка в родильном доме. Всего два дня подносили к ней сына. Сколько ему было бы сейчас... семь лет, уже в школу пошел бы, сидел бы вон за тем столиком, закорючки в тетради писал. Тамара подняла голову, разглядывая столик у торшера, и почувствовала, что ей становится не просто трудно, а страшно от одиночества. «Несуразный, невыносимый Браташ, вечно его нет, когда он больше всего нужен. Уехал искать какую-то свою новую Вожу».

Тамара застегнула платье, дотянулась до сигареты и опять встретилась с отражением в зеркале, теперь уже сидя на тахте. Дымится сигарета в руке на отлете, пожалуй, Тамара и курить-то начала больше из-за этого жеста: вот так медленно подносишь сигарету ко рту и тут же плавно отводишь руку в сторону. Ничего не скажешь, изящный жест.

Все-таки кто родил ее, такую красивую, самолюбивую, с загадочной, зыбкой душой, настолько зыбкой, что и не поймешь, где дно у нее, может, совсем близко, и все бури ее — это бури в стакане?

Нет, невозможно пережить ее драму всего лишь как бурю в стакане: столько тяжкого в ней, что не выдержит, проломится любое дно, и станет душа бездонной. А что, если это еще страшнее? Ничего не оседает в такой душе, не накапливается, как принято говорить, золотым фондом, которым подтверждается истинная цена человека; только гуляет, как в бесприютном ущелье, ветер да клубятся туманы. И профессию-то выбрала себе, как назло, — с каждым новым спектаклем быть кем-то другим, кем угодно, только не Тамарой Ясинской. А она и так совсем не Тамара Ясинская, а кто-то другой, унесли ее подлинное имя мать и отец навсегда с собой в могилу. Как это ужасно — ничего не знать о своих родителях, решительно ничего, ну хотя бы профессию в конце концов, национальность. Кто она, Тамара Ясинская: русская, украинка, а может, латышка? Красавин уверял, что... А мало ли что говорил этот...

Опять Тамара не донесла сигарету до рта, чутко прислушалась, не таится ли Красавин за дверью. Могла ли она представить себе, когда увидела этого человека впервые, что будет думать о нем с такой озлобленностью, как в эту минуту?

Но ведь не одну ее чем-то захватил Красавин, почти вся молодежь театра сразу же потянулась к нему. А Саша Николаев, высокий, нескладный парень, изо всех сил подражавший Черкасову, только и басил многозначительно: «Вот это личность!»

Сдержанность пожилых актеров к Красавину лишь подливала масла в огонь. «Завидуют, канальи!» — еще гуще басил Саша Николаев. «Сгорают от зависти!» — вторила ему Тамара. Ее поражало, что даже Рубанюк, которого она очень уважала как самого талантливого актера в театре, почему-то чуждался Красавина. Однажды спросила: «Чем он так не пришелся вам по душе?» — «Видишь ли, дочка, я уже имел счастье когда-то пережить мои восторги этим человеком, — туманно ответил Рубанюк. — С тех пор он здорово изменился. Впрочем, пожалуй, больше внешне. Мимикрия, так сказать, мимикрия. Есть такое ученое словечко... Больше пока тебе ничего не скажу, поживем — увидим...»