В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Тридцать шестой день, — поспешно ответила Лиза, — а телиться, по моим подсчетам, должна через четыре дня.

— Та-а-а-ак, отвалили ей для запуска всего сорок ден. Я, когда Послушница и помоложе была, шестьдесят, а то и семьдесят ей давала.

— Соли минеральные, витамины — все, все у нее было в достатке, — заверял Копылов, стараясь придать голосу, жестам необходимую твердость и убедительность. — Если не верите мне — подтвердит Лиза.

— Да, да, Валера сам строго следил, — поспешно сказала Лиза, будто торопилась подпереть пошатнувшийся авторитет мужа.

Дарья Николаевна ощупала живот Послушницы, сказала подавленно:

— Стара кормилица стала. А болезнь ее так и называется: залеживание перед родами. — Еще раз ощупала живот коровы, теперь уже намного медленнее. — А может, и двойню нам принесет. Бывает залеживание при двойне даже и у молодых коров. А ну перевернем ее, сердешную, на другой бок, на этом, поди, уже устала. За ноги осторожнее, вот так, через спину. Теперь соломенные жгуты, да побыстрее! Растирать будем.

Скрутила из соломы жгут, принялась растирать Послушнице крестец, задние ноги. Минуту, другую трет, десятую.

— Передохни, — приостановила Калинкина Дарью Николаевну. — Дай я... Ночевать у меня будешь.

— Может, и буду. Останусь у вас, пока не разрешится Послушница. — Долго молчала, наблюдая за проворными руками Калинкиной. — Ну хватит пока, а то кожу сдерешь. — Подвинулась вместе со скамеечкой ближе к больной корове. — Ну что, полегчало? Узнаешь меня? Вижу по глазам, узнаешь. Вот ить все понимает, да только сказать не может.

— В этом и заключается моя личная трагедия! — опять вернулся к своему Копылов.

— Да хватит тебе, трагик, а то как тресну! — замахнулась Лиза соломенным жгутом на мужа.

— Нет, вы только вдумайтесь, — гнул свое Копылов. — Я как понимаю, Дарья Николаевна: зоотехник должен слух иметь на бессловесную речь животных. Иначе он ничто! Я, конечно, жалею их, страдаю, порой даже хряка чмокнул бы в самый пятачок от сострадания, если плохо ему. А вот понять его кабанью душу... Да и вообще наблюдательности у меня нет, увлеченности этим делом. Абсолютно лишен тактической и стратегической смекалки истинного животновода. Не то что вот Лиза у меня. На целых десять лет вперед видит, что тут будет твориться у нее на ферме.

— Ну пошел, пошел загибать, философ. Ох, и болтун ты, Валера! — незлобливо отчитывала мужа Лиза. — Может, скажешь, агроному наблюдательность не нужна?

— Э, там я все вижу! — клятвенно колотил себя Копылов в грудь. — Это я уже точно в себе проверил и почувствовал. С растительным миром у меня полнейшая гармония.

— Не неволь его, Лизонька, — сказала Комаркова, снова прощупывая живот Послушницы. — Вижу я по его рукам... не лежат к животине. А руками-то с ними и надо говорить.

Почесала Послушницу за ухом, провела ладонью по лоснящейся, взбугренной складками шее.

— А теперь оставьте меня одну с ней...

Сидит Дарья Николаевна перед больной, прислушивается к ее дыханию. Послушница была главной в ее группе коров там, в зародненской бригаде колхоза «Россия». Когда уходила на пенсию, наказала: «Пусть идет на центральную ферму, передаю ее в золотые руки Симуковой Лизы». Что ж, и правильно сделала. Судя по всему, в беде Послушницы Лиза не виновата.

— Стареем, стареем, кормилица, — приговаривала Дарья Николаевна, поглаживая шею коровы. — А помню-то я тебя еще телушкой.

Вдруг представился яркий вечерний закат, раздольный выпас на берегу Оки и черно-пестрая ласковая телушка Послушница. Имя это дала ей сама Дарья Николаевна, когда принимала при родах у коровы Цыганки. А Цыганку тоже принимала при родах. Так что знала старая Послушницу со всей ее родословной, может, до пятого колена. И вот идут эти коровы сейчас одна за другой в ее воображении по приокским лугам, а за ними заря полыхает, над поймой понизу туман стелется. И коровы будто плывут над землей, медлительные, задумчивые.

Сказывают, что где-то в далекой стране Индии испокон веков считают коров существами священными, и потому всюду, где бы ни шли они, даже если по городу, расступаются перед ними и люди, и машины, и никто не посмей крикнуть на них, поторопить или согнать с дороги — вот такой живет в той стране обычай.

Плывут, плывут священные существа и над русской землей. Тут тоже испокон веков люди величали их кормилицами. Голосили, как по покойнику, русские бабы, когда уносила бескормица или мор жизнь кормилицы, и песни пели про них, теплые песни, как само парное молоко: «Уж как я свою буренушку люблю».

— Вот встанешь ты на ноги, — приговаривала Дарья Николаевна, прислушиваясь к дыханию Послушницы, — и пойдем мы с тобой в гости в ту далекую страну Индию. Поклонимся людям хорошим, что хранят тот обычай.

С грустной шутливостью говорила об Индии, а сама вспоминала батрацкую свою молодость. Четырнадцать лет ей было, когда стала она батрачить у вознесенского богатея Сидора Колупаева. Восемь коров у него было, и всех их управлялась доить худенькая печальная Даша.

Была у Колупаева из его восьми коров одна с таким дурным норовом, что Даша прозвала ее недоброй кличкой — Косурая. Боялась ее Даша пуще лютого зверя. Только к ней подступится, а она глазом диковатым косо так поведет да хвостом стебанет больно-пребольно. Уж как только не подластивалась к ней Даша. Бывало, словно бы успокоится Косурая, все как есть молоко отдаст. И только-то Даша, ни жива ни мертва, передохнуть решается — Косурая прямо в подойник ногой раз, и — плачь тут не плачь — ничего не поможет. Колупаев чересседельник хватал и люто сек батрачку — сиротку беззащитную.

Не было страшнее пытки для Даши, как ту корову доить; по ночам в снах кошмарных снилось, как она подойник под ней стережет. Утром шла опять к Косурой, будто на казнь. А рыжебородый Сидор с маленькими синими глазками тут как тут и чересседельник уже за спиной держит. Тряслась от страху Даша, еще диковатей косилась на нее Косурая и не отдавала ей молоко, хвостом ее все нахлестывала, а то и рогом норовила поддеть.

Однажды в праздник какой-то, в троицу кажется, надоила Даша от Косурой полное ведро, вся извелась, вот-вот обморок, как цыпленка, сморит. Додаивает последние капли, а сама бога просит помочь ей выхватить вовремя ведро с молоком из-под Косурой. Не внял сироте господь бог, саданула Косурая копытом по ведру, молоко белыми змеями в навозе зашипело. И тут Даша вилы схватила с помрачением в уме, Косурую поддеть норовит.

— Брось вилы! — закричал Колупаев. — Брось, клятая, засеку‑у!

И тогда Даша пошла с вилами прямо на хозяина. Сидор на что уж был краснорожий, весь побледнел, за обвислый живот схватился. Но сморил все-таки обморок Дашу. Когда очнулась, увидела над собой хозяйскую дочку, из города ученой барышней приехала. Где-то там, высоко-высоко, рыжая борода Колупаева пламенеет, а дочка его прямо своим телом сироту закрывает и кричит истошно:

— Не тронь ее! Палачи вы тут, изверги!