Парень покраснел.
— Забыли, значит, старую, — еще тише сказала Дарья Николаевна. — Ну ничего, ничего, я это так, к слову пришлось. Береги Лизу-то, береги, сынок.
— Да у них Послушница твоя слегла! — не вытерпел Агафон, ударил укоризненным взглядом Копылова. — Чего с коровой, рассказывай...
— Послушница? — смятенно спросила старая. — Господи, что же с ней... Никак, меня пережить не хочет.
— Ну вот, запричитала, — совсем раздосадовался Агафон.
В десять минут собралась Дарья Николаевна в дорогу, как подменили старуху: быстрая, шустрая, наказы Агафону дает, чтоб не волновался, если не скоро приедет. И тут же допытывалась у Копылова, как ведет себя Послушница, чтоб хоть немного догадаться, в чем ее беда, а сама в сумочку склянки какие-то прячет, узелки с зельем, с лечебными травами.
— Куды ты на мотоцикле верхом? Слетишь, застудишься, — сердился Агафон. — Хотя бы с коляской мотоцикл-то был.
— Укачу, как ведьма на помеле, — зло приговаривала Дарья Николаевна, укутываясь потеплее. — Раньше ЗИМы да «Волги» подавали под самое крылечко, а ноне газик пожалели.
— Да так вышло, Дарья Николаевна, как назло, все в разъезде, — широко развел руками Копылов, изо всей мочи стараясь подчеркнуть глубокую свою извинительность.
— На вот еще платком закрутись, — суетился Агафон, — главное — не застудись, тут вот получше закутай.
А Дарья Николаевна уже за Послушницу новых ее хозяев отчитывает. С каждым словом накаляется все пуще.
— И какими глазами Калинкина глядела? А Лиза-то, Лиза твоя, поди, как замуж вышла...
— Да дело тут совсем не в этом, — не дал договорить Копылов.
— Цыц ты! Заводи свою шмыргалку. На месте сама все погляжу, узнаю, в чем там дело.
Ногой отворила старая дверь, лихо так, будто и не у нее ныли ночью кости. На мотоцикл, правда, усаживалась осторожно, все никак не могла примоститься, закутанная в семь одежек.
— Слечу на всей скорости, а косточки целы останутся, — пошучивала она. — Хоть с самолета сбрасывай, подскочу, как мячик, и снова на ноги встану. Во до чего же укуталась...
Как глянула на свою Послушницу Дарья Николаевна, так и упало сердце: лежит в больничном отделении коровника, тяжко вздыхает и, что тебе человек, плачет. Первым движением Дарьи Николаевны и было утереть Послушнице слезы.
— Что же это с тобой? — тихо спросила она. — Неужто и вправду пережить меня не хочешь. Э, как ты постарела...
Боясь вконец разжалобиться, выпрямилась, оглядела строжайшим взглядом Надежду Ивановну, Лизу, Копылова, столпившихся доярок, хотела сказать что-то сердитое, но тут же нагнулась, пощупала подстилку под коровой, и хотя подстилка была сухая и мягкая, все равно спросила гневно:
— И что вы ей тут настелили? Репье одно да колючки!
— Тащите солому! — заорал Копылов на доярок.
— Ты чего горло дерешь? — одернула его Дарья Николаевна. — Не видишь, мается.
Внимательно оглядела одно, второе копыто Послушницы, повелительным жестом остановила доярок, мчавшихся с охапками соломы, повернулась к Копылову.
— Ну а ветврача приглашал, горе-зоотехник?
— Выгнали мы нашего пьяницу, — мрачно сказала Надежда Ивановна, видно признавая свою вину: дескать, и не заметила, как запустила кое-что на ферме.
— Я сам теперь и за ветврача. А какой с меня ветврач? — сипло спросил Копылов от великого старания не потревожить громким голосом больную Послушницу. Ткнул себя пальцем в грудь. — Я все предпринял, что было нужно по первым симптомам. А толку никакого. — Вдруг отчаянно махнул рукой, повернулся к Калинкиной. — Неладно тут у нас, Надежда Ивановна. Ну какой с меня зоотехник? Не туда меня понесло. В поле мне надо, агрономом... А животных бессловесных я никак понять не могу, личная трагедия просто.
— Нашел время со своей трагедией, — с прежней мрачностью упрекнула Надежда Ивановна. — Рассказывай все, с чего началось, Дарье Николаевне знать надо.
— Лучше я... все по порядку, — сказала Лиза, обидно отталкивая мужа куда-то на задний план: не могла простить ему малодушие.
Присев на скамеечку, Дарья Николаевна внимательно слушала Лизу, зоотехника Копылова, изредка перебивала их вопросами.
— Который день в запуске?