В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот и попробуй догадаться, что имел в виду Рубанюк. И Тамара не стала добиваться от него пояснений, в конце концов, у нее своя голова, надо жить своим умом. Видит она, в чем притягательная сила Красавина, почему потянулась к нему молодежь. Не в пример многим людям старшего поколения, он не хватается за вчерашний день, бесстрашно крушит косность и рутину, откровенно симпатизирует бурной, ищущей молодежи, которая ничего не берет на слепую веру.

Красавину шел шестой десяток, но Тамаре казалось, что он по духу своему был таким же юным, как его молодые друзья, и, главное, чистым, порою даже немножко не от мира сего. Вот почему она без колебаний вошла в его холостяцкую квартиру. В домашней обстановке он выглядел как-то еще обаятельней и моложе: воистину сущая правда, что человеку столько лет, сколько ему дают.

Участливо слушал Красавин печальный рассказ гостьи о ее сиротской судьбе. И когда он накрыл своей большой теплой ладонью судорожно сжатый на столе кулачок Тамары, она подумала, что так, наверное, сделал бы отец, если б вдруг было ему суждено предстать перед нею и сказать немыслимое: «Я нашел тебя, дочь!»

Красавин чутко уловил это и ничем не позволил разрушить бесконечно дорогую для нее иллюзию. То был, конечно, подарок Тамаре, цены которому не было. Прошла неделя-другая, и она уже клялась: ничто и никогда не разлучит ее с этим необыкновенным человеком.

На одной из молодежных вечеринок произошло нечто несуразное. Пришел в общежитие к молодым актерам Серафим Сергеевич Рубанюк, мрачный, взъерошенный. Тамара знала, что он в застолье иногда перебирал лишку, все старалась убрать от него стакан, просила закусывать. Рубанюк благодарно ей улыбался и опять мрачнел. Массивное лицо его с коричневой, будто тисненой кожей становилось все тяжелее, желтоватые и круглые, как у тигра, глаза медленно пропекали каждого, кто привлекал его внимание. Особенно не давал он покоя своим взглядом Красавину; все смотрел и смотрел на него исподлобья и словно бы удивлялся, как это еще до сих пор не пахнет паленым. Красавин старался не замечать его взгляда, но Тамара чувствовала — что-то тут происходит неладное.

— Я знаю, что значит художнику-актеру все время идти на ходулях, — говорил Красавин с негодованием, о котором иначе не скажешь, как то, что оно благородно. — Да, это высоко, порой очень высоко, если ходули непомерно длинные. Зато как бывает низко, когда в конце концов падаешь. Я знаю, что происходит с душой артиста, когда от него требуют, чтобы он не как-нибудь, а по системе Станиславского совершал перевоплощение из живого человека в железобетонный монумент. Попробуйте заморозить в себе кровь, остановить дыхание до синюшности в лице, и вы узнаете, какая это пытка! И тысячной доли я не желаю вам испытать всего этого. Но попомните мое слово, вас заставят по той же системе Станиславского превратиться именно из царевны в лягушку, а не наоборот. Да, заставят, если вы позволите злым волшебникам себя одурачить, как позволили это мы. — Внимательно посмотрел в сторону Рубанюка, налил в его стакан водки, поднял свой, лучась огоньком сообщничества. — Думаю, Серафим Сергеевич, что они наш горький опыт учтут.

— Мила-а-а-ай! — Рубанюк вскинул руки, будто хотел крепко обнять собрата по сцене, но тут же засунул их в карманы, нахмурился. — Надо, надо бы, чтоб они учли наш горький опыт. А ты хорошо помнишь, как мы его накапливали?

— Ну расскажите же наконец, когда и где вы были знакомы, — попросила Тамара, смутно надеясь узнать какую-то важную и, главное, приятную для нее тайну.

«Не может быть, чтоб эти люди не ценили друг друга», — думала она, переводя нетерпеливый взгляд то на Красавина, то на Рубанюка.

— Да уж расскажу, — загадочно пообещал Рубанюк и вдруг запел: — Как во городе было во Казани...

Сердце у Тамары упало: нет, тут, кажется, все-таки быть скандалу, Рубанюк затевает что-то недоброе.

— Вы пьяны, Серафим Сергеевич, — сказал Красавин, одолевая нервическую усмешку.

— Ты всегда отличался удивительно зорким глазом. Нет, вы поглядите на него, — приглашал широким жестом Рубанюк изумленную молодежь как бы полюбоваться редким явлением. — Все видит, бестия! Особливо, когда на его глазах происходит нравственное падение человека. Вот извольте убедиться... заметил, что его бывший лучший друг... пьян.

— Ну зачем вы так? — запротестовала Тамара и даже подвинулась вместе со стулом к Красавину, словно хотела показать, что берет его под свою безоговорочную защиту.

— Ты помнишь, какая была у нас дружба? — между тем вопрошал Рубанюк, напряженно вытягивая шею к Красавину. — Эх, мила-а-ай! Как же это тебя угораздило приехать именно в тот театр, где обитает такая тигра, как Серафим Рубанюк. А я же знаю, как ты сам, без всякой там системы Станиславского, взял да и перевоплотился из моего лучшего друга в губителя. В каком это было году, дай бог памяти, тыща девятьсот тридцать...

— Я прошу объяснить, что здесь происходит! — наконец возмутился Саша Николаев, дав волю своему басу.

— Успокойтесь, Саша, — мягко попросил Красавин, — просто Серафим Сергеевич сейчас возьмет себя в руки, пойдет домой, проспится...

— Да, да, тигра пойдет баиньки, и все уладится. Э, нет, Вениамин Александрович, дудки! Ты и понятия не имеешь, какая мина сейчас под тобой взорвется. — Рубанюк ткнул пальцем в пол под ноги Красавина: дескать, на мине, приятель, стоишь, и секунды твои сочтены. Повернулся к Саше Николаеву, чмокнул его в лоб. — Поверишь ли, Сашок, были мы с этим человеком не разлей вода. Правда, спорили до умопомрачения. И на людях схватывались, и особенно один на один. Не нравилось Вене Красавину, что в голове моей завиральные идеи водились. Так, по крайней мере, полагал он, что идеи мои более чем предосудительны. И скажу я вам... любил я его за прямоту, за яростную убежденность его. И если какое сомнение у меня возникало... я ни к парторгу, ни к комсоргу, ни к батьке родному, а к нему, Вене Красавину! Знаю, поцапаемся. Но уж больно искренность его была мне по душе. Глаза горят, лицом бледнеет. На костер такие люди за свои убеждения идут! Вот такого я был о нем высочайшего мнения. — Медленно повернул к Красавину тяжелую седую голову с подпалинами за ушами, снова прожег его желтыми точками тигриных глаз. — Ты и не подозревал, как я любил тебя, верил тебе, хотя и спорил с тобою. А потом... потом мы расстались. Тебе, конечно, известно мое исчезновение из театра на несколько месяцев. Да, я был там, где просвечивали «мрачные потемки» моей души, как ты аккуратненько докладывал в своих...

Рубанюк болезненно сморщился, всем своим видом показывая, как ему трудно произнести слово «донос».

— Но я родился в рубашке, Красавин. Дело мое попало к настоящему человеку, с которым я сдружился навек. Вот он меня и оградил от напасти. Так и вышло... потерял друга мнимого, а нашел истинного. Я тебе даже в какой-то степени сейчас благодарен. Я узнал преотличного человека. Теперь он уже на пенсии. Иногда вместе рыбалим и о жизни толкуем. От него не так давно я и узнал, кому раскрывал душу, перед кем исповедовался. Может, и не имел он права о том говорить и мне лучше было бы тоже помолчать. Но ты допек меня сегодня своим рассказом о злых волшебниках, о лягушке да царевне, да еще к тому же о нашем горьком опыте. Допек, язви тебя!

Красавин, поначалу оглушенный, теперь сидел в кресле подчеркнуто расслабленный, с застывшей улыбкой человека, который выбирает лишь подходящий момент, чтобы неожиданно изловчиться и... Тамаре казалось, что даже сердце ее отсчитывает те последние секунды, после которых Красавин вдруг погасит улыбку и такое скажет в ответ, что Рубанюк грохнется на колени и попросит с пьяной слезой прощения.

Стучит сердце Тамары, еще, еще, еще один удар, самый последний до решительного слова Красавина. А он молчит, как прежде, и от этого можно сойти с ума. И чтобы не сойти с ума, Тамара вскакивает и вдруг дает пощечину Серафиму Сергеевичу, кричит ему прямо в лицо:

— Вы лжете!

Рубанюк слегка покачал головой, поймал безжизненно повисшую руку Тамары, поцеловал:

— Милая девочка, дите, наберись мужества, дослушай до конца. Тебе это нужно особенно, потому что этот матерый сердцеед уже считает тебя в своем кармане. — Взял Тамару за плечи, осторожно усадил на прежнее место.

Красавин даже не шелохнулся, сидел все такой же расслабленный, лишь непонятная улыбка его по-прежнему обещала какой-то неожиданный поворот: потерпите, я еще свое скажу.

Рубанюк двинул стулом, встал на него коленом, громоздко склонился на спинку. Внимательно оглядел притихшую молодежь, остановил взгляд на Николаеве.

— Ты вот, Сашок, и все вы тут... кто смотрит этому человеку в рот с надеждой услышать слово пророка, — пренебрежительно кивнул головой в сторону Красавина, — послушайте лучше меня, хоть я и не пророк. Я в вправду хочу поделиться с вами... горьким своим опытом. Этот человек почему-то забыл свои грехи. Забыл, мила-а-ай! А у меня такое чувство, будто он опять меня обличает. Как же! Рубанюк не желает плыть на той же волне, на какой плывет он, Красавин. Весь в пережитках вчерашнего дня Серафим Рубанюк, как старый волк в репье. И кому, как не Красавину, за это самое трясти все того же Рубанюка за душу, как тряс он его когда-то в молодости. А я не согласен, мила-а-ай, что я в репье! Я не верю тебе, что в жизни моей ничего не было святого, чем нужно сейчас дорожить. Я ни от чего не отрекусь! И тебе все это вот так... крест-накрест... перечеркнуть не позволю!

Смотрит Тамара на себя в зеркало, на дым сигареты, чутко прислушивается, что происходит за дверью. Порой ей чудятся шаги Красавина, даже его дыхание. Что он в тот раз противопоставил Серафиму Сергеевичу, чем опроверг страшное его обвинение? По существу ничем. «Я не буду давать пощечину Серафиму Сергеевичу. За меня это сделала Ясинская, — тихо сказал он и чуть поклонился Тамаре. — Для меня ясно одно... кому-то надо меня насмерть скомпрометировать. Тем страшнее мне кажется жизнь...»

Вот тогда и увидела Тамара его глаза невыносимо страдальческими, с выражением такого горестного недоумения, что она была готова поклясться чем угодно: этого человека оболгали. Может, и не Рубанюк, скорее всего, не он, не имеет права она считать его настолько низким. А разве самого Серафима Сергеевича не могли искусно ввести в заблуждение? Жизнь и вправду сложна и страшна. Тем более она, Тамара Ясинская, должна быть к Вениамину Александровичу ближе, человечнее. Доказывать верность человеку, не опороченному клеветой, проще всего. А ты вот поверь тому, кто затуманен наветами...