В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну зачем такая паника?

— Ни за что! Я немедленно подам заявление... Я уйду из театра, если вы...

— Не надо так, Тамара! Я вернулся сюда из-за тебя. Возможно, последний раз в жизни я об этом сказал. Поверь, я все сделаю, чтобы не быть в тягость тебе. К тому же я слишком уважаю Браташа... Вот увидишь, мы будем с ним по-прежнему друзьями. Не знаю, может, это слишком наивно, но я другого выхода для себя не вижу...

Тамара судорожно раскрыла сумку, достала сигареты. Красавин щелкнул зажигалкой.

— Не надо! — протестующе повела рукой Тамара, зажигая спичку. — И не смейте влезать в доверие к Браташу, не смейте! Вы никогда не были и не будете друзьями!

— Я всегда глубоко уважал его. Правда, было мне печально... такой талантливый человек, ищущий художник и никак не может выбраться из дремучего леса ортодоксии. А как он мог бы ярко блеснуть, если бы... Впрочем, я многое в нем не понимал, видел искаженно. Наверное, не такой он и ортодокс, как мне казалось. Кое-что со мной произошло, Тамара, за эти четыре года, пока мы не виделись. Многое я в себе... переоценил. Совестно, конечно, признаваться в этом, когда идет шестой десяток, но что поделаешь, приходится. Я, пожалуй, слишком зарывался, не по годам накуролесил тут. Юноше простительно, и то не всегда...

Тамара с открытым изумлением вглядывалась в Красавина, даже дым от сигареты разогнала, чтобы лучше видеть этого странного человека: ведь вот и опять перед ней сама бесподдельная искренность! Может, слова его не так много значили бы, если б не глаза, в которые глядишь помимо воли.

— Я, наверное, жалко выгляжу с моим покаянием. Но ты меня оправдаешь, если я в другом признаюсь. Ты только вытерпи, Тамара, это очень важно, что я тебе скажу. Последнее время как-то очень остро тревогу почувствовал. Не за себя. Вернее, и за себя, но как-то в общей судьбе человеческой. Тревожно за весь земной шарик. Такой он стал маленький, хрупкий. Будто вручили мне его — подержи, да не разбей, помни: одно неосторожное движение — и посыплются осколки. И что жутко, Тамара, может, такого чуда, как Земля наша, нет уже нигде во всей вселенной, а люди сами сделали его страшным снарядом, бомбой замедленного действия...

Отчаянно махнув рукой, Красавин на мгновение крепко зажмурился, будто ему стало больно смотреть на свет воображаемого атомного взрыва.

— А еще, Тамара, я понял... почувствовал, как трудно нам... стране нашей. До слез обидно за неблагодарность некоторых наших друзей. Да что там неблагодарность... Пожалуй, это слишком мягко сказано. Чернотой в сознании разрастается «самое, самое красное солнце», кошмаром неожиданным. Ты понимаешь, о чем я...

— Понимаю, — сказала Тамара и тут же отвернулась от Красавина: «Вот ведь вынудил отозваться. Причем не как-нибудь откликнулась, а тоном собеседницы. Не хватало еще, чтоб я ему предложила чаи распивать».

— Что-то раздирает меня на части. Порой по-прежнему бунтую, когда вижу этакое ископаемое, мамонта, чинушу обомшелого. Черт его знает, может, и вправду бесы толкают меня в такие минуты к каким-то слишком далеко идущим обобщениям. Остепеняться начинаю. Другой раз до того замордую себя, что до смерти совестно становится. Ну чего я мучаюсь, вгоняю себя в лихорадку? Стыдно сегодня вести себя вот так неврастенически, внутренние наши распри, страсти разжигать, когда все так напряженно в мире.

Раздраженно расстегнув шубу, Тамара сбросила ее с плеч, не поднимаясь с кресла, плотно закутала ею колени.

— Не эти ли мысли вам тысячу раз вдалбливал Евгений? А вы его шпыняли. Вот вы говорите... возил он вас на Вожу. Я тоже там была. А знаете, почему он эти давние кровавые битвы сквозь века и века слушает? Как раз там, на Воже, наверное, он и хотел сказать вам о тревоге художника без ваших громких фраз, без вашей драматической декламации. О тревоге, которая дух мобилизует, память будит. Он понимает, что Вожа не только в Оку должна впадать, а еще и в души людские...

Высказала все это Тамара, не переводя дыхания, и сама удивилась своей прыти. Будь перед ней кто другой, а не Красавин — ни за что не нашла бы эти слова. Откуда и взялось, даже немножко неловко перед собой) стало: да полно, твои ли это мысли?

Красавин с мягкой озадаченностью, будто рад был прийти к какому-то очень приятному для себя открытию, долго смотрел на Тамару и наконец спросил:

— Ты ли это? Чувствую работу Браташа... Или и тебя время заставило кое в чем остепениться, стать мудрее? Я рад, очень рад за тебя.

«Господи, да неужели он все это искренне? — спросила себя Тамара и тут же вопрос повторила, но уже в иной вариации: — Неужели он все это неискренне?»

Чем-то претила ей безупречность нынешних мыслей Красавина. Невероятное прозрение! Возможно, все-таки она не права со своей подозрительностью. А что, если Красавин и вправду многое перевернул, уравновесил в душе? Разве не произошло что-то подобное с ней, Тамарой Ясинской? Нет, в том-то и беда: о себе она еще ничего такого определенного сказать не может. Во всяком случае, не смогла бы говорить о своем прозрении с такими вот ясными глазами, как у Красавина, побоялась бы фальши.

— Что ж, пора и раскланяться, — с унылым видом вздохнул Красавин, будто хотел подчеркнуть, насколько несбыточны надежды на то, что его остановят. Вдруг смущенно улыбнулся: — Есть я хочу, Тамара, поверишь, не было у меня сегодня, как говорят, и маковой росинки во рту. В нелегкое попал положение... На днях, конечно, все поправится...

«Ну вот, кажется, не избежать и чаепития», — подумала Тамара. Молча встала, ушла на кухню. Принесла колбасу, хлеб, масло.

— Сейчас закипит чай, — сказала она, не глядя на гостя.

Когда чайник закипел, поставила его у ног Красавина, принесла чашку, сахар. И опять ушла на кухню.

— Ну, а что же ты, разве не проголодалась после спектакля? — донесся до нее просительный голос Красавина.

Неужели он и вправду хочет остаться в этом городе? Каждый день встречаться с ним в театре. Нет, что угодно, только не это.

Тамара выглянула из кухни, спросила с вызовом:

— А Рубанюка вы не боитесь? Не думаю, что он потерпит вас в театре...

Красавин осторожно поставил чашку на блюдце.

— Серафим Сергеевич первым мне руку подаст. Да, да, он поймет, почувствует... Я не хочу больше бесплодных споров, я устал от ожесточения.

Красавин обмяк, ссутулился, действительно измученный, почти раздавленный.