Пальцы у жреца разжались, Инга упала на камни и закашлялась, и меня стряхнуло следом. Стоигнев посмотрел на торчащий из-под рёбер обломок, потом медленно поднял глаза на седого волхва, стоявшего перед ним.
— Ты кто? — спросил он.
— Шастун, — сказал волхв. — Ты, поди, и не слыхал.
Жрец ударил один раз, ладонью, почти небрежно, и Шастуна отбросило всего на пару шагов и слегка приложило спиной о столб коновязи у стены храма.
А потом чернобородый мужик в белой хламиде сел на камни, будто устал. Завалился набок и умер.
И по всему двору разом попадали люди, которых он до этой минуты держал.
Я не помню, как оказался рядом с Ингой. Помню, что она уже сидела, держалась за горло и сипела, что всё хорошо, всё хорошо, отпусти, мне дышать надо, а на шее у неё расплывались красные следы от пальцев.
Потом я оказался у коновязи. Шастун лежал на боку, и крови на нём не было вовсе, и вот это было хуже всего: ни раны, ни перелома, ничего такого.
— Ника!!!
— Критичное повреждение матрицы сознания. Вероятность летального исхода восемьдесят шесть… восемьдесят семь… восемьдесят восемь… Прости, Илюх!
Из него просто уходила жизнь, уходила быстро, и он это знал.
— Держись, — сказал я. — Мы тебя вылечим!
— Не суетись, княже.
Голос у него был совершенно обычный. Господи, спаси его!
— Ты чего наделал, дурень старый? Ты ж все пять наконечников извёл!
— А куда их было беречь-то? — Шастун усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Одним себя из клетки выпустил, четыре в него вбил. Ровно так и вышло, княже. Даже удивительно, что хватило. Я ж не знал.
Он помолчал и повёл глазами туда, где сидела Инга.
— Хорошая у тебя жена, княже, — сказал он. — Ты её сильно не ругай, что тебя ослушалась.
И всё.
На дворе стало очень тихо.
Руяне со жрецами стояли и смотрели на белую хламиду, лежащую посреди площади, и ближе десятка шагов к ней не подходили, и я их за это не осуждал.
Крут подошёл ко мне, долго молчал, а потом спросил хрипло:
— Это ведь хозяин?
Я нехотя кивнул, всё ещё глядя на мёртвого Шастуна.
— Верховный жрец Святовита, Стоигнев.
Сбоку ко мне подошла Инга и обняла за плечи. Судя по диаграмме над её головой, шея у неё ещё сильно болела, но она делала вид, что уже всё хорошо. Не хотела меня расстраивать.
Крут посмотрел на тело, потом на меня, потом опять на тело, сказал, что так и знал, что с этим храмом что-то не то, и пошёл проверять своих.
Я тоже развернулся и, поцеловав жену, подошёл к Стоигневу.
— Не трогай его, — сказала Ника, когда я подошёл ближе к лежащему на земле телу. Говорила она медленно, с паузами, будто каждое слово приходилось откуда-то доставать.
— Я и не собирался.