От звука его голоса осыпалась дранка с крыши ближайшего сарая, и на нас полетела пыль.
— Я тебя сразу убивать не стану.
И он захохотал, хлопнув себя по бокам. Видимо, шутка очень весёлая была.
Как в плохом боевике главный босс в конце фильма издевается над героем, чувствуя над ним своё явное превосходство в силе. Серьёзно? Что за банальщина!
Сейчас герой по всем канонам должен выйти вперёд и принять бой один на один, чтобы дать почуять супостату силушки богатырской?
— Илюха! Не вздумай! Без вариантов, — прошептала Ника.
— Стоигнев? — прокричал я в ответ. — Как хорошо, что я тебя дома застал! У меня ведь к тебе разговор есть важный. Принимай гостей!
— Разговор? — он перестал смеяться и уставился на меня, как на букашку. — Ну, говори, коль не шутишь!
— А как же сперва напоить да накормить гостей?
Я огляделся по сторонам. Все мои парни стояли как каменные. Даже Торгнир с Шастуном застыли. И никакие мои амулеты им не помогли.
— Уплотнение воздуха вокруг биологических объектов создаёт эффект кристаллической клетки. Защита на месте, но двигаться они не могут.
— А я почему могу?
— Ты с кем это там говоришь, княже? — поинтересовался Стоигнев, медленно подходя ко мне. — Неужто в тебе голос бога жив? А мы с Бореем как ни ждали, всё никого так и не услышали. А у тебя, выходит, получилось?
— Ника⁈
— Нам звиздец!
Глава 31
— Ника⁈
— Нам звиздец!
— Это я уже слышал. Скажи что-нибудь новое.
— Пожалуйста. Ты ещё можешь двигаться потому, что он так хочет.
Стоигнев тем временем подошёл шагов на двадцать и встал так, чтобы восходящее в тот момент солнце оказалось у него за спиной.
— Молчишь? — спросил он почти дружелюбно. — Ну помолчи. Я тут почти восемь зим молчал, привык.
Дальше он говорил долго, и я его не перебивал, потому что тянуть время было единственным осмысленным занятием, доступным мне в ту минуту. Я даже немного расслабился. Выходит, не врут все эти голливудские клише, где главный злодей в конце вместо того, чтобы просто драться, начинает языком молоть? Это какое-то свойство психики злодеев — выговориться и покрасоваться напоследок, чтобы поднять собственную значимость и потешить самолюбие?
— А я всё ждал, — сказал он в конце своей пламенной речи. — Восемь зим. А потом пришёл Борей и принёс то, чего мне не хватало. Мы с ним спустились вниз, взяли своё и стали такими, какими были. А руки на затылке так и нет. Понимаешь, что это значит, князь?
— Что вас больше некому дёргать за верёвочки.
— Что нас больше некому судить, — мягко поправил он.
Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо. Потому что я всё это время держал в голове уютную картинку, где сижу с ним за столом и объясняю, что мы, в общем-то, по одну сторону, что нас обоих кинули одни и те же архитекторы и что делить нам нечего.
А делить нам было чего. Передо мной стоял не обиженный старик, которому вернули молодость, а человек, у которого впервые за полтораста зим не осталось никого, перед кем надо отчитываться, и он это уже успел распробовать.
— Безнаказанность и всемогущество! Эк, ему башку-то снесло!
— А я что говорю! Нам звиздец!