— Да что ты всё заладила⁈ До звиздеца ещё как-то дожить надо!
— А от меня-то тебе что нужно? — спросил я.
— Сперва думал просто убить, — спокойно ответил он. — А теперь хочу то, что в тебе сидит.
Он сказал это просто, как про мешок овса.
— Мы с Бореем слушали и не услышали ничего, пусто. А в тебе кто-то есть, я его отсюда чую. Стало быть, ушли не все, и с ним ещё можно говорить.
— Илюха, — очень тихо сказала Ника. — Это он меня чует. И хочет вынуть. Я не знаю, что будет, если он попробует, и проверять мне очень не хочется.
Я огляделся, стараясь делать это медленно и незаметно.
— А зачем тебе оно? Мечтаешь снова поводок на себя нацепить и делать то, что говорят?
— Э, нет! — он опять засмеялся. — Никакого поводка теперь не будет. А вот от знаний и дополнительной мощи я бы не отказался. Этого много никогда не бывает. Ну так как, сам отдашь или будем по-плохому?
Мои стояли полукругом шагах в десяти позади, неподвижно, как вкопанные столбы. Ломонос успел вскинуть топор и так и застыл с поднятой рукой, и по вздувшимся жилам на шее было видно, чего ему стоит эта поза. Правее всех, у сарая, злился Торгнир: лагман, судя по выражению глаз, явно пытался что-то сделать, и у него ничего не получалось.
А Шастуна я нашёл глазами не сразу. Волхв стоял позади всех, у поленницы, и в опущенной руке у него были пять коротких древков, перехваченных сыромятиной.
— Ника, чем этот злыдень мужиков держит?
— Модуль уплотнения молекулярной решётки воздуха. Он ставит его на каждого отдельно, и держит всех разом. Сил у него на это хватает.
— А ключ с наконечника его снимет?
Пауза вышла долгая, целая секунда. И я успел испугаться, что она отвалилась совсем.
— Снимет. Но у любого твоего гридня ключ сожжётся о его же собственную сетку на амулете, до клетки дело и не дойдёт.
— А у того, на ком амулета нет?
— У того ключу больше не за что зацепиться, кроме самой клетки.
На Шастуне не было защитной сетки. Он нёс эти чёртовы наконечники, отказавшись от собственной рунной защиты. И теперь это был наш единственный шанс.
— Значит, надо, чтобы старик додумался сам. Я ему сейчас даже подмигнуть не могу, он у жреца перед глазами.
— Долго думаешь, князь, — сказал Стоигнев и ударил.
Меня подняло и швырнуло спиной в стену дровяного сарая, и сарай этот я разобрал собой почти до половины, а поленья сыпались сверху ещё секунды три. Защитная сетка выдержала, иначе разговаривать было бы уже не о чем.
Я выбрался из дров и обнаружил, что стою на четвереньках. Вставать пришлось медленно и с показным достоинством, потому что быстро всё равно не получалось.
— Живой, — удивился жрец. — Надо же.
— А ты как думал.
Второй удар пришёл сбоку и снизу, протащило меня по двору шагов на десять, и я успел пересчитать спиной все камни, которыми этот двор был так заботливо вымощен.
— Щит пока держу, — сказала Ника. — Но он с каждым ударом усиливает мощность. Илюха, у него четыре руки против моей одной.
Я поднялся и пошёл на него, хотя смысла в этом не было ровно никакого. Но идти надо было именно на него и именно так, чтобы он поворачивался за мной.
От звукового удара, как и от резкого изменения атмосферного давления, он просто отмахнулся, как от назойливого комара. А алгоритм удушья через снижение уровня кислорода даже не заметил. Силён, сука!
Добавил сверху всё, что Ника успела скопировать с амулетов Горемысла. Все эти «десницы Сварога» и «дыхания Бога» были для него всего лишь мелкой досадной помехой. Он шёл сквозь это рунное месиво, как человек идёт через густой камыш, раздвигая его руками. Пусть медленно, но неотвратимо. Каменная крошка от порванного в мелкий щебень под его ногами камня отлетала от него в разные стороны, не причиняя никакого вреда.