Вот ведь сподобился жениться на воительнице, теперь расхлёбываю!
Горемысл нашёл меня утром на палубе, когда я стоял и смотрел, как над посадом поднимаются дымы. Штурма ночью не было, но я всё равно полночи не спал.
Он подошёл, покряхтел, устроился рядом у борта и минуты три молчал, собираясь. Я ему не мешал. За полгода я усвоил, что старик разговор начинает, обстоятельно обдумав всё, что хочет сказать. Да и мне время дал, чтобы спокойно отлить за борт, как делали тут все.
— Зачем ты его вчера разозлил, княже? — спросил он наконец.
— Хвалимира?
— Его. Ты ведь мог и мягче. Про монету было незачем при всех спрашивать. Поторговались бы с ним ещё, глядишь, через седмицу-другую он бы и подобрел. Жрецы, они ведь тоже люди. Все чего-то хотят.
— Не подобрел бы.
— Почему?
Я повернулся к нему и стал объяснять, медленно и не торопясь. Если старика сейчас не убедить, дальше он пойдёт со мной телом, а не головой. А мне нужна была его голова.
— Смотри, что мы знаем. По осени в храм пришли деньги. Не рубленое серебро, каким тут платят все, а хорошая монета, немецкая и ромейская. Пришли они мимо старейшин, потому что старейшины про них узнали вчера от меня и чуть не подрались. Стало быть, храму заплатили за услугу, и услуга эта точно против кого-то.
— Против тебя, — сказал Горемысл.
— Против меня. Потому что за две седмицы до моего прихода к их мысу встали чужие драккары. Не торговые. И встали они не у Ральсвика, где торг, а у мыса под самым храмом.
Старик пожевал губами.
— Ляхи?
— Сам Болеслав сейчас со мной мира ищет и подарки шлёт, и ссориться ему со мной сейчас нет никакого резону. Он больной, старый, и ему корона нужна, а не война на востоке. У него ещё два сына подрастают. А Никодим говорил, что казна у него сейчас пуста. — Я пожал плечами. — Так что серебро может и польское, а рука, скорее всего, чужая. Кто-то очень хочет, чтобы я тут завяз, и платит за это не своими деньгами.
— И потому ты решил не договариваться со жрецами.
— И потому я понял, что договариваться не с кем. Хвалимиру уже заплачено. Всё, что я ему предложу, он возьмёт и сделает наоборот, потому что деньги он взял вперёд, а свои деньги эти люди обычно отрабатывают честно. Ты сам мне это не раз говорил.
Горемысл долго смотрел на воду.
— Ну а дальше-то что? — спросил он. — Ты храм боем брать собрался? Так их там за частоколом три сотни, если не поболе, и драккары у мыса те не пустые стоят.
— Не собираюсь я брать храм.
— А как же тогда?
— А никак. Его без меня возьмут.
Он поднял голову, и я увидел, что до него начинает доходить.
— Гляди сам, — сказал я. — Что мы тут нашли? Большой остров рядом с берегом, на котором две власти, и они друг друга терпеть не могут. Одни сидят на торгу и на лодейном деле, вторые сидят в храме и берут треть просто за то, что они есть и молятся Святовиту за всех руянцев. Одним я вчера показал доски и посчитал вслух, сколько они на них выгадают. Вторые при всех сказали, что торговать со мной не будут, а будут щипать своих же, забирая с них треть того, что они у меня купят.
— Ну?
— Так они и без меня сотни лет на ножах. А я всего лишь подношу сухую щепку к углям, которые тут тлеют с незапамятных времён. Ведь одно дело, когда жрецы своих перед богами прикрывают да долю малую, а другое, когда они мзду берут с кого-то третьего, за то, чтобы лишить их же народ будущего богатства, которым я вчера у них перед носом помахал.
— И ты сегодня пойдёшь по дворам этих старейшин с подарками.
— Пойду. И ты со мной пойдёшь, и Шастун с Торгниром. Тихо, вежливо, с подношениями и без единого дурного слова про их храм и жрецов.
Старик покачал головой.
— Страшный ты человек, княже!