Серебряные, каждый со своим знаком, и на каждом столько лиц, скольким тот бог когда-то доверился. Не украшения и не обереги. Лик — это сам бог, свёрнутый и уложенный до срока, и надевший его становился его рукой среди людей.
Дверь внизу знала две вещи и открывалась только на обе разом.
Первое — княжий знак. Второе — голос, который в неё когда-то положили.
Голос у Стоигнева был. Его записали туда так давно, что он и сам не помнил, как это делалось, помнил только, что его тогда никто не спросил, хочет он того или нет. А княжьего знака у него не было, и потому сто с лишним зим он ходил мимо этой двери, как пёс мимо запертых ворот: и знает, что за ними, и войти не может.
Он ведь был рукой Святовита. Он ходил к людям с четырьмя ликами на серебряном медальоне на груди, слово его было последним на всём Варяжском море, и лодьи разворачивались, когда он поднимал ладонь.
А потом настала та ночь.
Он проснулся оттого, что серебро на груди стало холодным. Просто холодным, как обычная бляха, какую всякий может отлить из гривны.
И вместе с этим холодом ушло всё. Не только сила. Ушло то тёплое, покойное, чему он и названия-то никогда не искал: чужая рука на затылке. Она лежала там всю его жизнь, с самого посвящения, и он давно перестал её замечать, потому что нельзя вечно замечать то, что есть всегда. Он считал её самим устройством мира.
К утру у него заныли колени, к концу той зимы он поседел как лунь. Но всем жрецам святилища Святовита восемь зим он говорил одно и то же: ждите.
Старик пришёл в эту зиму.
Пришёл пешком, один, по льду, в дрянной сермяге, и стража сперва хотела гнать его прочь, но Хвалимир посмотрел на нищего чуть внимательнее и послал за Стоигневом.
Старик сказал два слова: своё имя и чьей рукой он был. Стоигнев не поверил. Тогда гость молча вынул из-за пазухи княжий знак и положил его на стол.
Спустились они в подземелье святилища в тот же день, до вечерней требы, и вниз Стоигнев шёл первым.
Дверь открылась ровно так, как ей и было положено: он сказал слово, гость поднёс знак, и камень отошёл в сторону без единого звука, будто его вчера смазали. Синие светящиеся руны по стенам. Большой чёрный куб у стены. И тот самый ларь.
Он стоял посреди палаты, и за сто с лишним зим на нём не легло ни пылинки.
Правило гостю пересказывать не пришлось, он знал его сам. Коснуться лика может лишь тот, на ком уже лежит имя его бога, а кладут его загодя и однажды. Всякий иной, кто протянет руку, станет пеплом раньше, чем успеет её отдёрнуть. Стоигнев видел такое дважды, и оба раза по чужой молодой глупости.
Он взял свой. Гость взял свой.
И всё прошло так, как проходило встарь: сперва тепло, потом жар, потом свет изнутри, от которого закрываешь глаза, а видно всё равно.
А потом настала тишина.
Он стоял посреди каменной палаты, распрямившийся, молодой, с чёрной бородой, каким не был полтораста зим, и ждал первого слова.
Ждал долго.
А слова не было.
Не было и руки на затылке. Ни шёпота, ни тепла, ни того привычного давящего присутствия за спиной, ради которого, если совсем начистоту, всё это когда-то и делалось.
Сила вернулась. А хозяин — нет.
Рядом так же стоял и ждал зимний гость, и Стоигнев, повернув голову, увидел на его лице ровно то же самое, что было в тот миг у него на своём: ужас и такую радость, что подгибаются ноги.
Над ними больше не стоял никто.
Наверх они поднялись под утро и до полудня не сказали друг другу ни слова.
Гость ушёл только через два месяца. Они оба всё это время чувствовали какую-то незавершённость. Будто их боги вот-вот должны окликнуть и напомнить о себе. Но никто не окликнул. Боги ушли, оставив им только силу и молодость.
И заметно помолодевший старик ушёл по льду, пешком, на полдень.
А Стоигнев остался и велел говорить всем, что верховный жрец молится в затворе.