Я просто посмотрел туда, где на палубе, у самой мачты, стояла Инга и, придерживая рукой шубу, разглядывала берег.
Ярл проследил за моим взглядом, кивнул своим мыслям и больше про драккары не заговаривал.
Вперёд к нашим лодьям вышел здоровенный бородатый мужик лет пятидесяти, с рябым лицом и здоровенными ручищами. Поднял руки, но как мне тут же пояснил Торгнир, не чтобы нас поприветствовать, а запрещая нам выходить на берег.
Дальше вперёд пошёл лагман, потому что за этим я его и вёз.
Он сошёл на пристань первым, один, без охраны, поднял руку и заговорил на местном наречии, и говорил долго и неторопливо. Я слушал перевод и понимал, что старик стоит своей десятой части: он не хвалил меня и не грозил, он просто рассказывал, кто пришёл, откуда, с чем и почему свейский король за этого человека ручается.
Топоры опустили, но бравые воины расходиться не торопились, продолжая сурово посматривать в нашу сторону.
Старшего из вышедших звали Крут. Он выслушал Торгнира, посмотрел на наши три лодьи, стоявшие без вёсел, и, явно обращаясь ко мне, прокричал фразу, которую Ника мне перевела дословно.
— Ты тот русский князь, что побил польского князя Болеслава? Зачем нам гость, за которым ходит война?
— Затем, что я привёз доски, — ответил я.
Субтитры у Ники были выше всяких похвал, потому что мужик тут же прикусил язык и выпучил глаза от удивления. Ведь ответил я ему на его же наречии.
Инга обиженно посмотрела на меня, когда я кивнул ей на карету. Брать её с собой на берег в первый же день я не собирался, и, согласно нашей с ней договорённости, она опустила голову и залезла внутрь вместе со своей служанкой Товой. Но мысленно мне пожелала удачи в переговорах.
Разговор начался на пристани и потом продолжился в длинном доме в посаде, где нас усадили за стол, но есть не дали. Накормить гостя — значит взять на себя обязательство по его защите, а обязательств они на себя брать пока не собирались.
Через час в дом пришли ещё восемь старейшин.
В переговорах с нашей стороны участвовали изначально трое. Торгнир вежливо объяснял им, кто я такой и какое отношение имею к королю Олафу, Шастун молча кивал, слушая перевод через свой амулет, и я ждал своей минуты, чтобы зайти с козырей.
Кто-то из руянцев с дальнего конца стола наконец спросил — не меня, а вообще, в воздух, — с чего это свейский король вдруг ручается за русского князя, даже если он его зять? И не выйдет ли так, что за этими досками следом придут свейские драккары?
— И правда, — подхватил Крут. — А что же сам князь молчит? Или у них в роду принято за волхвами и жрецами прятаться?
Наезд прозвучал мягко, но давно ожидаемо. Для них самих тема верховенства жреческой касты была на злобу дня. И то, что вместо меня говорил Торгнир, похоже, только нагнетало обстановку.
— Благодарю тебя, уважаемый Крут, что указал старейшинам на то, что моё слово имеет тут вес, и вы готовы к нему прислушаться. — я по-прежнему шпарил на их наречии по Никиным субтитрам, что для вновь прибывших старейшин оказалось полной неожиданностью. — Теперь и мне в ответ можно проявить вежливость, и рассказать вам о главном, зачем мы сюда прибыли.
Крут залился краской и начал оглядываться на подельников. Он вроде им ничего такого не указывал, но и от титула «уважаемый» прям вот так напрямую отказываться ему было неудобно. Я тут можно сказать его сейчас над всеми старейшинами возвысил, а если начнёт наезжать снова, то опустит опять себя на уровень остальных. Да ещё и мои слова про «рассказ о главном» смещали акцент на интригу нашего прибытия. Демагогия — наше всё. Главное не переборщить. А то вон, как они на этого Крута стали ревниво зыркать.
Я кивнул ярлу Рёгнвальду, и в дом пропустили трёх гридней, которые тащили наши образцы.
Всего мы привезли с собой два десятка досок и бруса: сосна, дуб, берёза, сушёные в Новгороде в амбарах с горюч-камнями, пиленые вдоль, ровные и гладкие по всей длине и одинаковые по толщине от края до края. Для демонстрации хватило и трёх образцов. Все встали и начали ощупывать их, переглядываясь и издавая восторженные звуки. Они щупали кромку, ковыряли ногтем, выискивая мелкие сучки, стучали костяшками пальцев, вслушиваясь в отзвук, и на лицах у них было всё написано. А потом в доме стало тихо.
— Хорошо резано, — сказал наконец Крут. — Не топором.
— Пилой особенной.
— Сколько?
Тут должен был вступить Шастун, но у него в голове не было Ники. А раздавать местным амулеты с модулем толмача было пока преждевременно. Доверие надо сперва заслужить, а не отпугивать их новыми волховскими предметами. Волхва надо было сразу позиционировать как торгового представителя от Союза, но толмача с русского тут не нашлось, а выступать мне в этом качестве было невместно. Поэтому оговаривать условия будущей сделки пришлось мне самому.
Я назвал цену за десяток досок с доставкой в Ральсвик по воде, потом назвал, во что им нынче обходятся десять лютичских брёвен с распилом на месте, потом посчитал вслух, сколько дерева уходит в щепу при рубке топором. Считал я громко, не торопясь, чтобы все успели повторить нехитрый расчёт в уме.
Когда я закончил, один из старейшин с дальнего конца стола сказал что-то короткое и злое. Ника почему-то его слова синхронно не перевела.
— Что он сказал? — переспросил я.
— Непереводимая игра слов про лютичей с использованием местных идиоматических выражений, — перевела Ника. — Только ещё грубее.
Кроме озвученной цены в серебре, условий у меня было всего три, и я выложил их сразу, чтобы не выглядело, будто я пытаюсь что-то придержать за пазухой.