Ночью я лежал рядом со спящей Ингой и думал.
По льду, пешком, один, через перешеек, пока лёд ещё держал. То есть Борей ушёл раньше, чем мы вышли из Уппсалы. Он вообще не собирался меня тут ждать. Дождался окончания процедуры и свалил на полдень к лютичам. К тем самым, чьи жрецы сто тридцать шесть зим стерегут ещё один медальон с модулем аватара. Вот только зачем ему медальон, который он и в руки взять не сможет? Или теперь сможет после того, как натянул на себя матрицу аватара Перуна?
— Жалеешь, что не встретились? — спросила Ника.
— Я и не рассчитывал его тут застать.
— Врёшь. Рассчитывал.
Врал, конечно.
Всю дорогу от Уппсалы у меня в голове сидела дурацкая картинка, где я спускаюсь в подземелье и там, у стены рядом с чёрным кубом МПД, стоит он. Потом мы с ним эпически дерёмся в последней битве, я, естественно, хоть и с большим трудом, но побеждаю злодея. А потом мне открываются врата в дивный светлый мир. Звучат фанфары, и какой-то, естественно, белокрылый ангел мне надевает венок победителя в этой игре.
Тьфу-ты!
Я проснулся и потёр глаза. Приснится же бредятина какая-то!
— Илюха! — прошелестел в голове голос Ники. — У нас гости!
Неужто началось?
Глава 29
Зарево на восходе было еле видно, и с арконского вала казалось, что там просто жгут костёр.
Стоигнев смотрел на него с середины ночи и за всё это время не сдвинулся с места. Тянуло с моря, несло сырость, но белая хламида на нём даже не шевелилась.
Хвалимир поднялся на вал перед самым рассветом. Поднимался он тяжело, останавливаясь через каждые три ступени, и Стоигнев слышал его дыхание задолго до того, как старик добрался наверх.
— Сделано, — сказал Хвалимир.
— Вижу.
— Даны сверх сказанного обнесли клети. — Хвалимир помолчал, подбирая слова. — Всё вывезли, до последней бочки. А велено им было только убить и запалить.
— Я знаю, кого нанимал.
— И крест положили, как ты велел.
Стоигнев кивнул и продолжил смотреть на зарево.
Хвалимир потоптался рядом, поправил хламиду на груди и всё-таки спросил то, ради чего полез на вал:
— Отец, за что же своего-то?
Ответа не последовало. Объяснять тут пришлось бы с самого начала, а начало было такое, что старший жрец Святовита от него поседел бы второй раз.
Мыс этот был не просто мысом, и святилище поставили на нём не потому, что место красивое и вид с него хорош.
Сюда, на белую скалу над морем, боги когда-то сошлись в один круг.
Сошлись не воевать и не судиться, а уговориться держать мир сообща, потому что порознь у каждого выходило криво: один правил, другой в тот же час портил, и ладу в мире не было никакого.
С того уговора у богов и лица пошли. Святовит стал о четырёх лицах, потому что четверо вошли с ним в круг и он стал глядеть на мир их глазами так же, как своими. Руявит стал о семи, Поревит о пяти, а у Поренута к четырём добавилось пятое, на груди. Младшие жрецы давно уже не помнили, отчего так, и спрашивать не смели, а старшие помнили плохо и говорили туманно.
Стоигнев помнил. И помнил другое, о чём на острове не знал никто, кроме него: под мысом, в каменной палате, куда вела дверь без ручки и без замочной скважины, стоял ларь.
А в ларе лежали лики.