— И вот теперь второй разговор, который они вели уже под утро, вполголоса, вдвоём. Годислав сказал брату, что послание от князя Мстислава пришло к ним слишком вовремя.
— В смысле?
— В прямом. Мстислав прислал их к Олафу с предупреждением о возможном покушении на его детей. Предупреждение пришло за пять дней до того, как в Ингу ткнули ножом. Не за месяц и не за полгода. За пять дней.
Я встал и прошёлся по горнице.
Изгнанный ободритский князь сидит в Бардовике под саксонской рукой, без земли и без дружины, и очень хочет обратно. Своих же он потерял год назад, когда его выгнали за то, что он христианин и опирается на чужих. Единственный способ вернуться — чтобы за него пришли и посадили силой.
А для этого нужно, чтобы кто-то очень сильный очень сильно разозлился на ретринских жрецов.
— То есть, либо он и правда знал, потому что у него там есть свои уши. Либо он знал, потому что сам и заказал? А этих мужиков играет втёмную?
— Или третье, — сказала Ника. — Ему это сказали именно затем, чтобы он предупредил, и всё легло ровно так, как легло. Тогда он не заказчик, и его самого играют втёмную. Но как-то сложновато это для местных.
— И как это проверить?
— Никак. Из Уппсалы — никак. Бардовик на Эльбе, это чужая земля, чужой язык и саксонская стража. Туда надо ехать и говорить с этим их Мстиславом.
Я вернулся к столу и посмотрел на бумагу с уговором, которую подписал днём.
Инга вчера отказалась вписывать имя изгнанника в грамоту, и отказалась резко, при всех. Тогда мне это показалось родовым упрямством и старой обидой за саксов.
Теперь выходило, что моя жена, ничего не зная ни про какие сроки и предупреждения, оказалась права раньше меня.
Так с ней в последнее время получалось подозрительно часто. У беременных свои причуды?
Прощались мы следующим утром, в порту, и прощание вышло длинным.
Тесть на пристань припёрся, чтобы лично пообниматься и помахать нам ручкой вслед. А заодно и получить причитающуюся ему долю с продажи на торгу моих артефактов. Вся свейская верхушка вчера затарилась ими по полной. Такого ажиотажа даже в Новгороде не было. Вот что значит хорошая внешняя реклама.
Заодно от Олафа получил дары для руянских старейшин: сукно, соль и серебряную чашу тонкой работы, явно когда-то украденную из какого-то разграбленного викингами христианского храма. А ещё король соизволил дать послание с его печатью, где значилось, что князь Илия идёт на остров как гость и торговый человек, а король свеев за него ручается, как за своего зятя.
Наконовичи пришли снова впятером, и на этот раз молодой был с ними. Годислав ничего мне не сказал, только поклонился, а Инге сунул в руки узелок с чем-то мягким. Уже потом, на воде, она развернула его и показала мне: детская рубашонка, вышитая по вороту красным.
Торгнир с Рёгнвальдом взошли на нашу лодью последними. Ехали они налегке, но за ними шли два десятка людей ярла и двое жрецов — те самые, из-за которых Шастун в первый день так переполошился.
— Ты, князь, не серчай на них, — сказал лагман, поймав мой взгляд. — Они не на тебя смотрели волками. Они на волхвов твоих смотрели.
— А чем им мои волхвы не угодили?
— Тем, что у одного из них брата такие вот, только в белых рубахах, на Руяне и порешили. Двенадцать зим назад.
Вышли мы тремя лодьями сразу после полудня.
Лёд в Меларене стоял ещё крепкий, и первые полдня передняя лодья шла с включённым алгоритмом, разбирая перед форштевнем и вокруг борта кораблика ледяную решётку на молекулы воды и оставляя за собой чёрную полосу канала. Две другие ходко шли следом в кильватере.
Лёд кончился на второй день, ближе к вечеру, южнее большого острова, который свеи зовут Готландом. Кончился сразу, будто отрезали: только что была белая равнина в жёлтых потёках, и вот уже открытая вода, серая и тяжёлая, и запах у неё совсем другой. И волны.
Инга стояла у борта, глядя, как за кормой уходит ледяная кромка. Живот у неё уже было видно даже под шубой, и Ломонос ходил за ней по лодье в двух шагах, стараясь делать вид, что просто гуляет. Для страховки.
Вечером второго дня, когда делать было решительно нечего, я сидел в карете и опять по кругу обзванивал всех своих людей.
Елена из Ладоги доложила коротко и по делу, как всегда. Место под лесопилку выбрано выше по Волхову, где берег твёрдый, лес свой и волочить недалеко. Ладожане ворчат, что князь опять затевает невесть что, но на работу идут охотно, потому что полпосада погорело и мужикам надо кормиться. Бьёрн жив, ест за троих, но по ночам не спит.
— Всё так плохо? — спросил я.
— Сидит на стене и смотрит на воду, — сказала Елена. — Я его не трогаю. Отойдёт. Я ему сегодня двух девок в баню приведу. Говорят, от многих мужских хворей помогает. Тем более душевных.