— А в этом году что-то поменялось, — продолжал Эйнар. — По осени, как я в последний раз приходил, жрецы вдруг скупили у меня всё железо, что было, и просили ещё привезти по весне. А платили не старым рубленым серебром, как всегда платили, а хорошей монетой.
— Чьей?
— Разной. Немецкой много, есть ромейская.
Я переглянулся с Шастуном, и мы оба подумали об одном и том же.
— А старейшины что?
— А старейшины на это смотрели и злились, — Эйнар усмехнулся в бороду. — Потому что железо-то в храм ушло, а не в лодейные сараи. И лес нынче дорог. Лютичи цену задрали вдвое против позапрошлого года, а деваться некуда, свой на острове весь свели ещё при дедах.
Значит, прогноз был верным. Вот только торговаться мне надо будет не со жрецами, а с теми, кто на них зол.
— Сколько с тобой людей ходит?
— Со мной двенадцать. Но, князь, — он помял шапку в руках и посмотрел на меня уже без заискивания, — если ты меня позовёшь с собой, прости, но я не пойду. Мне туда ещё товар возить.
— Не зову, не бойся.
Я кивнул ему на серебро, которое он тут же сгрёб со стола с поклоном и удалился. Вряд ли с мелким купцом имел дело кто-то из знатных руянцев. Придётся искать уже по месту и восстанавливать связи ярла Рёгнвальда. Если, конечно, первый контакт выйдет мирным.
Как-то я всё больше склонялся к мысли, что когда на Руяне увидят красные кафтаны моих гридней с византийским крестом на них, то эти их две враждующие партии могут и объединиться под общей угрозой.
Когда толстяк ушёл, я повернулся к Шастуну.
— Надо бы как-то поторопиться старейшин на острове на свою сторону перетянуть. Образцы досок у нас в лодьях есть. Серебра вот только маловато осталось.
— Княже, мы ж камней с собой набрали для продажи. Не на Руян же их везти. Ты только слово скажи, я их все вмиг тут продам. Тут все гости после их дистинга разъезжаться и не думают. Все ждут твоего слова.
— Как-то я про это совсем забыл, — покачал я головой.
— Хозяин-барин! — съехидничала Ника. — Я тут тебе не советчик.
— Продавай, — махнул я волхву рукой. — Только возьми на торг Ломоноса и Горемысла. А я с тестем договорюсь. Ему мыто с продажи надо будет заплатить сразу перед нашим уходом.
Ближе к ночи Ника наконец выдала мне то, ради чего я вчера расстался со светильником.
— Докладываю. За сутки Наконовичи говорили при нём одиннадцать раз, из них дважды по теме. Начну с главного, потому что тебе сразу полегчает: покушение не их рук дело.
Я выдохнул.
— Точно?
— Настолько, насколько вообще бывает. Илюха, они это покушение между собой разбирали два часа, как мужики разбирают чужую драку. Спорили, кто мог послать. Ругались. Годислав дважды сказал, что если бы род решил бить, то бил бы не ножом в тереме короля при двух сотнях гостей, а на дороге и стрелой. И добавил, что за такое их же родня и вырезала бы, потому что Ингигерда для них не чужая, а последняя.
— Последняя?
— Последняя, кто может сесть на тот стол и остаться в живых. Анунда они не считают, он мал. Они на неё молятся, а ты её увозишь.
Я сидел и переваривал.
Всё-таки паршивое это дело — подслушивать людей.
— Молодого пятого они вчера не взяли с собой почему?
— Потому что он всю ночь орал, что надо идти резать храмовых в Ретре прямо сейчас, и Годислав велел ему сидеть и молчать. Молодому двадцать один, зовут Прибыслав, он единственный, кто родился уже в изгнании. Такие всегда самые злые.
Всё это было хорошо, понятно и по-человечески. А потом Ника продолжила.