Первое, что я велел сделать, когда меловая стена стала видна во всех подробностях, — раздеться.
— Кафтаны снять, — сказал я Ломоносу. — Кресты под рубахи. Идём без стяга как торговые гости под королевской рукой.
Десятник посмотрел на меня так, будто я велел ему сбрить бороду.
— Княже, а если драка?
— В драке кафтан тебе чем поможет? А до драки он её и накличет. Лучше на рубахи брони наденьте для приличия. А то, и правда, как голые будете.
Гридни ворчали, но исполнили. Тридцать два красных кафтана с золотым древом и двойным крестом ушли в сундуки, стяг с мачты давно уже я приказал убрать, и первая лодья сразу перестала быть княжьей, а стала просто большой и богатой, судя по карете на ней.
— Мудро, — заметила Ника. — И совершенно бесполезно. Они же там все не слепые. Ты своими лодьями по воде идёшь без вёсел и против ветра. Тебя тут издалека опознает даже слепой.
— Вот ты язва! Это если они про меня вообще слышали. А так просто — путники со своими приколами. Всякое же бывает. Не?
— Мечтай! Я просто в отвратительном настроении. Ты вообще понимаешь, что я тебе сейчас бесполезна?
Понимал. Со вчерашнего вечера она мне об этом сообщила уже раз пять, разными словами и с нарастающей обидой.
На острове, со слов Эйнара Толстого, защитные обереги висели вообще на всех. Для местных жрецов это отдельная и не самая плохая статья доходов, и они её пользовали на полную. Может хоть лошади у них есть, и получится на них звуковые метки поставить? Хотя вроде остров не сильно большой, нафига им тут лошади?
К мысу, на котором стоял храмовый комплекс, больше напоминавший небольшую крепость, мы не пошли.
Свернули вдоль берега на восход и потянулись к пристани в Ральсвике на другой стороне острова, — той самой дорогой, которой Эйнар Толстый ходит сюда восемнадцатую зиму.
Прежде чем свернуть, я всё-таки поглядел на храмовый мыс подольше. Белая стена, ржавая полоса кустарника поверху, святилище на самом краю, и внизу, у воды, рыбацкие лодки и корабли побольше. Восемь явно боевых кораблей, вытащенных носами на песок, и под ними чернели старые кострища выше линии прибоя.
— Одна лютичская, — сказал Торгнир, прищурившись. — Вон, по щиту на носу видно. Три драккара чужие, таких я тут не видал ни разу. Остальные, похоже, местные.
— Как думаешь, давно стоят?
— Да уж не первый день.
Для торговли сейчас вроде не самое удачное время. Это мы тут и по льду, и по воде шустро ходить умеем, а местные ждут навигации. Ни торга сейчас, ни войны. А восемь боевых драккаров у храма стоят.
Рёгнвальд всю дорогу до Ральсвика перебирал вслух имена, будто чётки: с кем он тут пил и кто кому должен.
— Двенадцать зим — большой срок, — сказал он мне почти виновато. — Может, меня тут и не вспомнят, но Торгнира точно знают все.
— Меня жрецы знают, — покачал головой лагман. — Со старейшинами в Ральсвике я ни разу не говорил.
— Ну, всё когда-то бывает в первый раз.
Я до этого сильно надеялся, что их связи как-то помогут быстрее войти в местную элиту. Но по последним разговорам надежда эта таяла как дым.
Ральсвик оказался длинным посадом на берегу мелкого залива: причалы, сараи, вытащенные на берег корпуса недостроенных лодей, вонь смолы и рыбы. Обычный северный торг, каких я уже тут навидался.
Нас увидели загодя, и к причалу вышли встречать десятка три мужиков с топорами. Выглядело это не как дружина, а как ополчение какое-то. Все одеты во что Бог послал, и был он у них тут, судя по одёжкам, какой-то не сильно богатый.
Рёгнвальд стоял рядом со мной у борта и негромко, чтобы слышал только я, сказал:
— Надо было взять у Олафа пяток драккаров. Хотя бы для острастки. С ними бы эти сейчас не топорами трясли, а шапки бы ломали, и разговор пошёл бы вдвое короче.
Я покачал головой.
— И вдвое дороже.
— Чем же?