— Лик чей бить будем? — спросил Годвин, подводя итог нашему бурному обсуждению и доставая восковую дощечку для записи.
— На одной стороне арабская цифра с надписью названия монеты. На другой орёл о двух головах, а над ним крест.
Я положил на стол нарисованные мной на бумаге макеты всех монет. Он поднял брови.
— Красиво! Орёл как у ромеев?
— У ромеев одна голова, — сказал я. — А у нас это символ того, что торговля будет и на восход, и на закат.
Король Олаф всё это время сидел в стороне, подперев щёку. Но, видя, что основная производственная часть дискуссии подошла к концу, решил вставить и свои доводы.
— Чеканить будешь у меня. Своего монетного двора у тебя всё равно нет.
— Двора пока нет, — согласился я. — Только ставить его будем в Киеве. Так уговорено: казна союзная в Киеве, стало быть, и монетный двор там.
Олаф насупился, и я поспешил подсластить.
— А ты мне дашь мастеров на три года. С коштом, с жалованьем и с долей.
— Переманиваешь их у меня всё-таки.
— Одалживаю. Не даром. Вернутся домой богаче, чем ушли, и с учениками. А до того, пока в Киеве двор ставится, первую союзную мелочь будем бить у тебя в Сигтуне.
— А я что с того иметь буду?
Сошлись на десятой части с той монеты, что пойдёт из Сигтуны, и он остался этим очень доволен. Мне от монеты нужна была не прибыль, а то, чтобы её брали везде точно по номиналу и не уродовали.
Уговор дописали к вечеру. Годвин уехал в Сигтуну наутро, увозя свою восковую дощечку и листы со схемами монет разного размера. Образцы он изготовить обязался в течение полугода, ближе к концу лета. Оплату за изготовление штемпелей я ему отдал сразу. А машинку для нарезки гурта пообещал прислать ближе к лету. Надо будет Алёшу отвлечь ненадолго от сборки онтогенератора.
Я прям какое-то облегчение испытал, будто гору с места сдвинул.
Свою цену за посредничество с местными купцами и старейшинами Торгнир назвал, когда все уже разошлись, и мы с ним остались наедине.
— Князь, мою долю не хочешь обсудить?
— Что предложишь?
— Двенадцатая часть со всего, что пойдёт через южный берег в обе стороны.
Я подумал. Выходило много.
— Десятая часть на первые три года, — сказал я. — А дальше двадцатая, когда путь встанет сам и делать тебе для него будет уже особо нечего.
— Ты мне сейчас накинул, чтобы после убавить.
— Я накинул за то, что первые три года будут тяжёлые и договариваться со всеми тут придётся тебе, а не мне.
Торгнир кивнул так, будто именно этого и ждал. Протянул мне руку, и мы крепко пожали предплечья, закрепляя уговор. Подписывать с ним ничего не стали. Он в бумажки не верил, а я настаивать не стал.
Эйнара Толстого Шастун привёл наутро в последний день перед отплытием, когда на пристани уже грузили в лодьи бочки с водой.
Толстым его звали не зря: в дверь он входил боком и сразу занял собой половину горницы. Оказался при этом человеком трезвым и обстоятельным. Скинул шапку, поклонился. Посмотрел на две серебряные монеты на столе, которые я выложил специально для него, и сразу перешёл к делу.
— На остров хожу восемнадцатую зиму, — сказал он. — Не в Аркону, туда чужому торгу ходу нет. В Ральсвик хожу, это на другой стороне, там у них торг и старейшины.
— Вот про старейшин и рассказывай.
Выходило так. Власть на острове поделена надвое, и делёж этот держится на волоске. Старейшины родов сидят на торгу, на скоте, на соли и на лодейном деле. Ну и заведуют всем морским разбоем, или походами за дарами, как у них это называется. Жрецы Святовита сидят в храме, берут треть от всякой добычи, и справляют ритуалы. За серебро, само собой. Друг друга они не любят давно и обстоятельно.