И я выложил ему весь расклад, что мы с Ярославом и Мстиславой ещё осенью в Киеве проговорили до последнего кружка.
Наверху золотой червонец, ровно в имперский солид, чтобы ромейские купцы и менялы считали без переводов. Ниже серебро: рубль и полтина, и в новгородской гривне рублей ровно десять. Гривна нынче ходит за четыре солида, стало быть, солид — это два рубля с полтиной, и никакой головной боли.
А дальше начиналось то, ради чего всё и затевалось. Двугривенник, пятиалтынник, гривенник, алтын, копейка, и совсем мелочь: полушка, четвертушка, осьмушка. Всё это уже не чистым серебром, а сплавом с медью, потому что чистая копейка серебром вышла бы с ноготь младенца и постоянно терялась бы.
— Десять монет, — сказал Годвин, и в голосе у него было настоящее страдание. — Десять пар штемпелей, князь. И каждую надо резать, беречь и менять, когда сотрётся.
— Одиннадцать, — поправил я. — Ты полтину забыл.
— Тем хуже. — Он побарабанил пальцами по столу. — Хорошо, спрошу иначе. Мелкая монета из сплава — это точно в убыток. Работы на неё уходит столько же, сколько на рубль, а стоит она четверть ногтя. Кто за это заплатит?
— Я. Мелочь я буду бить в убыток, а покрывать его с червонца и рубля.
— Зачем?
— Затем, что мыто с воза и плата подёнщику берутся мелочью, а не целым рублём. Не будет мелочи — люди снова возьмут ножницы, и вся моя грамота о весовой норме пойдёт им на растопку.
Препирались мы часа два. Мне точно нужны были четыре вещи: норма веса, одна на весь Союз; проба, ниже которой монету у меня не примут; знак, по которому её узнают, и гурт по краю, как защита от резки.
Годвин помолчал, обдумывая мои аргументы.
— Проба у сплава будет разной, — сказал он наконец. — Вот где вас будут бить. Серебро в меди камнем поверить трудно, черта у него врёт. Через год у тебя половина копеек будет чужая, и не докажешь.
Ну, не буду же я им всем рассказывать, как с рунными метками сделаю из этих монет, по сути, цифровую валюту, которую хрен кто подделает.
Значит, для начала надо убедить, что подделывать будет просто не выгодно.
— Потому проба каждой монеты пишется в союзную грамоту, и при гуртовке будет проверяться отдельно. Негодные будем сразу переделывать. И всякий вправе поверить её у мытника. Я им специальные амулеты дам для проверки монет. А главное — казна будет брать любую свою монету обратно.
— Как это — обратно?
Чеканщик даже забыл уточнить, как я буду проверять пробу при гуртовке. Воровать серебро и медь при чеканке у него точно не получится. Но он про это пока даже не догадывается. Вдруг он честный, зачем сразу обижать человека недоверием. Поэтому я просто ответил на его последний вопрос.
— В любом союзном городе в меняльной конторе за десять копеек тебе дадут гривенник, за десять гривенников рубль, а за рубль, если попросишь, отвесят серебра по норме. Без обреза и без спора.
Тут он на меня посмотрел уже совсем иначе.
— И зачем тебе так?
— Затем, что резать монету человек перестанет тогда, когда она ему целой нужнее, чем кусками. Мыто и союзные платежи будут брать только цельной монетой. Год-другой можно и старым счётом, пока привыкнут, а после только новым.
— А гурт зачем, если и так резать не станут?
— Гурт от вора, а не от честного человека, — сказал я. — Обрезал кромку — сразу видно, и такую монету у тебя для оплаты мыта не возьмут. Если только как лом продать.
Годвин побарабанил пальцами по столешнице. Похоже, сдался.
— На гурт нужен станок. Пресс и накатка. Ручным чеканом ты кромку ровно не сделаешь, а криво сделаешь — сам же и научишь их резать.
— Станок будет, — пообещал я.
Макет этого станка Ника показала мне, когда Шастун ещё был в Трапезунде. Ничего там сложного в изготовлении нет.
— А как пробу при гуртовке проверять, — вспомнил он наконец. — Проще ведь сразу проволоку проверять.
— Ничего, у нас особенный станок для гуртовки будет. С амулетом для проверки, какой потом у мытников будет.
Чеканщик вздохнул. Облом на взлёте. Никаких тебе левых заработков на «лишнем» металле.