К полудню про мои морские камни уже почти никто не говорил. Все обсуждали ночное нападение и его инициаторов, практически единогласно назначив на эту роль жрецов храма Сварожича-Радогоста в Ретре.
А потом ко мне подошёл Ларс Рагнарссон и спросил прямо, без всяких экивоков:
— Князь, а такой амулет, как у твоей жены, сколько стоит? Я бы и своей жене и дочерям такой купил.
— Такие не продаются, — ответил я. — Я даю такие амулеты своим гридням или дарю родственникам и близким людям.
Он подумал над этим, покивал и ушёл, и я по его спине понял, что вот сейчас я на этом самом амулете заработал в Швеции авторитета больше, чем на всех морских камнях вместе взятых. Вот только повод для этого получился не самым приятным для меня и для Инги.
Наконовичи пришли сами, ближе к вечеру, и на этот раз их было четверо. Пятого, самого молодого, Годислав с собой не взял, и я почему-то сразу отметил это про себя.
Начал он не с сочувствия, а с дела, и мне это даже понравилось.
— Княгиня жива? — спросил он с порога по-свейски.
— Жива, спит, — ответил я ему на их диалекте старославянского, читая субтитры Ники.
Толмача и Инги рядом не было, и разговор у нас был приватный. Поэтому пришлось немного повыпендриваться своим знанием их родного наречия. И это произвело на них явно шокирующий эффект. Все четверо застыли в ступоре у входа.
— Ты говоришь по-нашему?
— Немного. Но понимаю хорошо. Так что вы присаживайтесь и давайте поговорим.
Я махнул им рукой на лавку перед столом.
Они расселись, по-прежнему с удивлением глядя на меня.
— Тогда слушай, князь. — Слово взял и старший, Годислав. — Мы тут всю ночь между собой говорили и решили сказать тебе прямо, хоть тебе это и не понравится.
— Говори.
— Два раза у них не вышло — придут третий. И четвёртый. Так у них заведено: пока род не вырублен, дело не сделано. Мы это на своей шкуре знаем. Нас в Старигарде было двадцать два двора. А ныне ни одного уже нет.
Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо, потому что говорил он то же самое, что я сам себе сказал ночью, только без моей злости и потому куда убедительнее.
— Что вы от меня хотите? — спросил я.
— Ничего не хотим. — Годислав пожал плечами. — Пришли предупредить. Это у нас родовое дело.
Я поглядел на них — четверо немолодых мужиков в чужой земле. И подумал, что вот эти-то как раз врать мне сейчас не станут.
Я поставил на стол рунный светильник, из тех, что покрупнее и красивее, с резной подставкой, и коснулся его пальцем в трёх точках. Он налился мягким ровным светом, и все четверо разом замолчали.
— Это вам, — сказал я. — За то, что пришли сами и сказали, как есть. Не гаснет, не коптит и не жжётся. Будет гореть целый год, если не выключать. А если выключать, то и дольше. Годислав, могу привязать его к тебе, и он будет слушаться только тебя.
Годислав встал и поклонился, и я по его лицу увидел, что подарок он оценил не как вещь, а как знак особого уважения: про такие светильники в Уппсале сейчас говорили все ярлы и старейшины.
— Слышимость отличная, — доложила Ника. — Илюха, ты вообще осознаёшь, что сейчас сделал? Ты подарил людям, которые пришли тебя предупредить об опасности, соглядатая под видом благодарности.
— Осознаю.
— Ну и как оно?
— Паршиво, — честно ответил я. — Но вчера в мою жену пытались воткнуть нож в доме, где я всем доверял. Так что, нефиг меня тут стыдить! Бди!
— Бдю! — отрапортовала Ника.
Шастун вернулся из порта уже затемно, весь мокрый от пота и очень довольный собой.