— Я князь. Твой зять. Муж твоей дочери. Член твоей семьи. Так стоит ли оскорблять меня обвинением в трусости?
У меня в голосе отчётливо прозвучал металл. Это я умею.
А у него будто клапан сорвало, и он прям на глазах начал сдуваться.
А потом опустил голову на руки, и я увидел, как у него трясутся плечи. Рыдал он молча. Так и не оторвав руки от лица. А потом я услышал его хриплый голос:
— Иди, Илия. Нам всем надо отдохнуть.
Я встал, молча поклонился и вышел. Старому варягу плакать при посторонних, даже если это новоиспечённый родственник, было явно западло. И смущать его своим присутствием, а тем более попытками как-то успокоить, было бы некрасиво.
С Ингой мы поговорили рано утром, когда она сама вдруг проснулась, и разговор этот я проиграл. Спорить с ней было не просто. И никакая моя демагогия тут не помогала. Она просто давила на меня неубиваемыми аргументами.
Начал я издалека и очень умно. Сказал, что отправлюсь на Руян через пять дней без неё. Сказал, что местные руянские жрецы точно предупреждены и ждут моего прихода, что лодьи пойдут налегке, только с гриднями и припасами на пару седмиц, что на острове, скорее всего, будет небольшой и не очень кровопролитный бой. На всё про всё мне нужно дней восемь-десять. И её отец будет только рад тому, что дочь погостит у него лишнюю седмицу. А потом я вернусь, и мы сразу поплывём обратно домой. И будем жить долго и счастливо, растить детей и наслаждаться жизнью, пока вместе не состаримся и не умрём в один день.
Она слушала меня, сидя на лавке и подобрав под себя ноги, и по лицу у неё ничего не читалось.
— Ты закончил? — спросила она, когда я иссяк.
Я задумался. Наверное, зря я ляпнул про возможный бой на острове. Но слово не воробей.
— В общем, да.
— Тогда теперь я. — Она подтянула к себе подушку и положила на неё локоть. — Вчера ночью в меня ткнули ножом. Где?
Я продолжал молчать. Вопрос был явно риторическим.
— Правильно — в Уппсале. В отцовском тереме. За стеной, которую много зим никто не переступал без спроса, и рядом с двумя сотнями его гостей и их охраной. Ты предлагаешь оставить меня именно здесь.
— Я тут оставлю два десятка и Ломоноса, — как-то не очень уверенно промямлил я.
— Ты у меня такой умный, но иногда не понимаешь самых простых вещей.
Она сказала это без злости, с абсолютно обезоруживающей улыбкой, и от этого мне стало только хуже.
— Илия, кто бы они ни были, они пришли не за тобой. За тобой ходить бесполезно, тебя все боятся. Они пришли за мной, потому что я Наконович и потому что я ношу твоего ребёнка. И если я останусь тут, они придут сюда второй раз. И не важно сколько тут будет охраны. А если я буду на лодье рядом с тобой, им придётся идти туда, где ты. А ты ведь будешь неизвестно где, и им придётся сильно постараться, чтобы нас найти.
Я молчал, потому что возразить было нечем. И кто из нас тут учил «искусство убеждать, даже не будучи правым»? Как котёнка меня ведь делает!
— Мы уговорились в Ладоге, — напомнила она. — Я не лезу туда, где дерутся. Ты не отправляешь меня туда, где тебя нет. Ты сейчас хочешь переиграть вторую половину, оставив первую себе.
— Я хочу, чтобы ты и ребёнок были живы и здоровы, — сквозь зубы проскрипел я.
— Я тоже этого хочу. — Она снова улыбнулась, и погладила меня по щеке. — Поэтому и не останусь тут.
Мне бы и согласиться, но во мне ещё бурлило.
— На берег с нами ты не сойдёшь.
— На берег не сойду, — легко согласилась она. — Я буду на лодье. С Ломоносом, с его десятком и с амулетом. И, кстати, я буду там нужнее, чем ты думаешь: если на острове придётся разговаривать со старейшинами, а не рубиться, то меня они будут слушать лучше, чем тебя. Я дочь Олафа Щётконунга!
— Илюха, соглашайся, — вкрадчиво сказала Ника. — Она права по всем пунктам, а ты просто боишься. Это, между прочим, нормально.
— Спасибо, что объяснила.
— Договорились, — сказал я вслух. — Но, если я скажу отваливать от берега, лодья отваливает. Без обсуждения.
— Договорились, — кивнула она и тут же добавила: — А копьё своё я всё-таки возьму.