Годислав подумал и отвернулся, чтобы посоветоваться со своими вполголоса.
Я в этот момент поймал взгляд жены и одобрительно кивнул. Чем вызвал ещё больший румянец у неё на щеках.
Ответ королю я дал вечером, как и обещал.
В малой горнице собрались опять пятеро: сам Олаф, лагман Торгнир, Рёгнвальд, я и Инга. Жена сидела рядом, и на этот раз я нарочно сел так, чтобы она была не за моим плечом, а вровень со мной.
— В поход на бодричей я не пойду, — сказал я.
Олаф даже не поморщился. Он вчера ночью, судя по всему, отлично понял, что услышит сегодня, и приготовился торговаться дальше.
— Значит, ты боишься этого своего совета больше, чем ободритских жрецов?
— Я не боюсь совета, король. Я сам его строю правильно. Это разные занятия, хотя со стороны похоже.
— Красиво говоришь.
— Тогда скажу прямо. — Я подался вперёд. — Ты предлагаешь мне пожечь лютичам сёла, чтобы руянцы сделались сговорчивее. За ними полыхнёт весь их ободритский союз. Придётся резать всех. Допустим, я их там сильно прижму и заставлю пойти под твою руку. Через месяц я опять уйду в Киев, у меня там своих дел полно. Торговля, посольство от ромеев и степь. Мне некогда будет тут их строить. А ты останешься тут, с горелым южным берегом под боком, который вряд ли сможешь удержать. И через год они опять начнут бузить, и ты придёшь ко мне и скажешь: князь, ты начал, ты и заканчивай. И мы снова вернёмся к тому же.
Рёгнвальд хмыкнул и тут же сделал вид, что закашлялся.
— Ну а ты чего хочешь? — спросил Олаф уже без всякой игры.
— Того же, чего и ты, только дешевле. Наконовичи мне подтвердили твои слова: лютичи возят руянцам корабельные стволы. Возят потому, что больше некому. Я дам руянцам доски. Не стволы, а готовые доски, пиленые, сушёные и в размер, и дам их дешевле, чем лютичи возят брёвна. А потом предложу лютичам долю в лесопилке, которую поставлю у них на земле. Чтобы они снова могли зарабатывать на своём лесе. Только в этот раз гораздо больше.
Торгнир, до сих пор молчавший, поднял голову.
— То есть не просто их от торговли убрать, а деньгами их повязать? — спросил он негромко и чисто риторически. — Только это будут твои доски и твоя цена. И лесопилка, которая без твоих камней не работает. Умно.
— Так и есть, — согласился я. — Только сёла при этом целые, и никто ни на кого не идёт войной.
Олаф долго молчал, глядя в кубок.
— А месть? — спросил он наконец. — Двадцать два моих человека и трое твоих.
Вот это был единственный его довод, который меня действительно цеплял.
— Право ответа силой за то нападение я объявлю совету Союза, — сказал я. — Но пользоваться им сейчас не стану.
— То есть простишь?
— То есть не прощу. — Я посмотрел ему в глаза. — Объявленный и невзятый долг лучше взятого, король. Взятый кончается, а этот будет висеть над Ретрой, пока я жив. И они об этом узнают, я позабочусь.
Торгнир вдруг коротко засмеялся, и все на него посмотрели.
— Умно, — сказал Олаф, повторяя слово лагмана. — А как быть с границами при подписании нашего уговора с твоим Союзом?
— А границы вдоль южного берега моря в уговор мы пока вписывать не будем.
Он поднял на меня взгляд, и в нём впервые за два дня не было ни благодушия, ни отцовской теплоты.
— Ингигерда, — сказал он, не глядя на дочь. — Это ты ему сказала?
— Нет, отец, — ответила она. — Это ты сам ему объяснил. Вчера ночью.
Разошлись мы поздно и, что удивительно, без обид.
Тесть даже проводил меня до дверей и на прощание сказал, что зять из меня вышел скверный, потому что с таким зятем не поторгуешься по-человечески. Я ответил, что тесть у меня тоже не подарок, и мы оба на это улыбнулись.