Получалось, что жрецы Ретры, потеряв первый, оставили себе второй. И этот второй они, судя по всему, руками тронуть не могли. Защита там стоит на нём, наверняка, от дураков. Значит, приспособили как-то использовать не на человеке. На идола нацепили? Там модуль связи остался рабочий?
— Он им отвечает? — спросил я.
— Отвечает, — кивнул Горемысл. — Только я тебе, княже, сразу скажу, как оно устроено, чтоб ты потом не удивлялся. Слышал я, что он им отвечает то, что они хотят услышать. Сто с лишним зим они спрашивали у него про урожай, про войну, про то, кому быть князем, и всякий раз выходило, как жрецам надобно. А потом пришли христиане, жрецов храма от князя убрали, и про оракула как-то перестали говорить.
— А сказка про князя с востока?
Старик долго на меня смотрел.
— А вот тут, княже, я тебя огорчу, — сказал он наконец. — Они с востока не князя ждут.
До меня дошло не сразу. А когда дошло, я даже привстал.
— Они ждут тебя.
— Меня, — согласился он спокойно. — Вора, который украл медальон их бога у них из-под самого носа. Сто тридцать шесть зим уже ждут. Они там небось и нож тот в храме берегут, чтобы меня им прирезать. Они ведь не знают, что восемь зим назад тот медальон умер и сила Сварога меня покинула навсегда.
— А почему тогда их оракул про князя какого-то говорил?
— Это я не знаю. Ты сам думай. Ты у нас голова.
Я подумал. И мне это очень не понравилось.
Ждали вора, а недавно объявили про какого-то князя. Ждали старика, которого никто из живых жрецов в лицо уже и не помнит, а назвали того, у кого жена из Наконовичей. Кто-то взял их столетнее ожидание, аккуратно снял с него старую бирку и повесил новую, с моим именем.
— Шестьдесят три процента я тебе вчера дала, — сказала Ника. — После этого разговора ставлю восемьдесят девять. Кто-то переписал их пророчество под тебя. И сделал это между летом и осенью, потому что бодричи под Вручием летом шли за добычей, а зимой под Ладогу шли уже за Ингигердой.
— Борей?
— Или тот, кто раздаёт служебные ключи от чуровой сетки в виде наконечников для стрел. Кстати, на том ноже из звёздной стали, которым Радогоста пырнули, похоже, точно такой же ключ был.
— Горемысл, — сказал я. — А второй медальон точно до сих пор у них в храме лежит?
— А куда ему деться? — Он пожал плечами. — Вынести из храма они его сами не могут. Испепеляет он всех.
— А как ты думаешь, тебя он примет?
— Примет, — сказал он и сурово посмотрел на меня исподлобья. — Я потому туда и не пошёл сразу, как мой медальон умер. Не хочу на этом поводке остаток жизни прожить. Хватит уже. Устал я.
Ага. Я устал, я ухожу. Слышали мы эту песню уже. У самого-то вон как глазки заблестели. Это он один туда не пошёл, потому как прирезали бы его там жрецы эти. А теперь ситуация сильно поменялась. И я вдруг понял, что Горемысл со мной отправился в этот поход вовсе не для того, чтобы помочь мне с руянцами в Арконе разобраться.
Наконовичи пришли к нам после полудня. На пиру ко мне не лезли, но на этот раз молчать они явно не собирались.
Их было пятеро. Старший, Годислав, говорил по-свейски, он и начал разговор. От нас разговор вела Инга, а я сидел сбоку и в основном слушал, потому что говорили они о вещах, в которых у неё был кровный интерес, а у меня только денежный и политический.
Начал Годислав издалека, с покойной королевы, потом перешёл на её братьев, потом на то, кто из их родни где сидит теперь. Выходило, что сидят они везде понемногу: в Старигарде, в Зверине, у поморян, двое у саксов в Бардовике при изгнанном князе Мстиславе. Земли особо ни у кого нет, зато есть имена и люди, которые эти имена помнят и чтут.
— Мы прибыли к королю Олафу от лица князя Мстислава, — подошёл к главному Годислав. — Его хотим видеть за столом в Ретре. Он сможет открыть твоим купцам весь южный берег моря и слово своё тебе в том даст.
Инга положила ладонь на стол.
— Отец вам уже ответил, — сказала она. — Князь Мстислав на саксов опёрся. А кто на саксов опёрся, тому у ободритов веры нет. И не важно, христианин он или нет. Забыли, почему Радогоста убили?
Я на неё покосился. Она сидела прямо, чуть подавшись вперёд, и на щеках у неё горели два пятна. Беременность на четвёртом месяце ей шла: она сделалась ярче лицом и куда злее на язык, и, по-моему, сама этого до конца ещё не поняла.
— Красиво она их, — заметила Ника. — Илюха, ты вообще осознаёшь, что твоя жена сейчас делает первую в своей жизни самостоятельную дипломатию, а ты только рядом сидишь и лыбишься?
— Одно другому не мешает.