— Ах, тебе жены одной мало, ещё и девок ему подавай?
Второй тычок я успел перехватить и крепко прижал её к себе, заглядывая в её голубые глаза. В тёплом свете светильников они мягко мерцали и я в них почти сразу утонул, целуя её податливые губы.
На целую минуту мы выпали из этой реальности. Потом она будто проснулась и отпихнула меня от себя.
— Сперва мыться! Я тут тебя заждалась уже! Ложись давай!
— Ты и правда сама меня будешь веником бить?
— Сама-сама! Тут уже слухи ходят, как Шастун твой с Горемыслом в баню сегодня ходили. Срамота одна. Так что, этих банщиц я тут рядом с тобой видеть точно не хочу.
— Ну-ка, ну-ка, давай-ка поподробнее, — я улёгся на накрытую льняной тканью полку и приготовился слушать свежие сплетни про эротические похождения двух волхвов в свейской бане.
— Значит, вот что тебе интересно? — услышал я сверху возмущённый голос жены, и тут же получил весьма чувствительный шлепок мокрым горячим веником по ягодицам.
Глава 24
К Горемыслу я пошёл сам, с утра, никого не посылая.
Мог бы и вызвать. Но человека, у которого ты собираешься выпытывать то, о чём он молчал всю жизнь, лучше не вызывать. Это я усвоил ещё в прошлой жизни, на переговорах, где меня самого пару раз вот так вот вежливо приглашали в высокий кабинет. На условно своей территории он будет более разговорчивым.
Гостевой дом стоял в глубине королевского подворья. Волхвы занимали в нём дальнюю горницу с двумя оконцами, затянутыми бычьим пузырём, и этим пасмурным утром там было сумрачно и пахло какими-то травами, дымом от которых тут окуривали помещения от всякой постельной живности.
Горемысл сидел на лавке перед небольшим столиком в одной рубахе и разбирал свои мешочки.
— Проходи, княже, — сказал он, не поднимая головы. — Только тут не прибрано. Шастун с утра ускакал куда-то, а за собой не убрал.
— Я его в порт послал, — сказал я и сел напротив. — Пусть поищет, кто осенью на Руян ходил.
— Вот и ладно. Пусть ищет. Ему сейчас полезно ходить и делом заниматься, а не сидеть тут да в стену лыбиться. Старый потаскун.
Я помолчал, глядя, как он завязывает очередной мешочек. Пальцы у него были толстые, узловатые, но узлы вязали быстро и красиво.
— Горемысл, — я решил сразу зайти с главного, — расскажи мне про Радогоста.
Пальцы остановились.
Он не вздрогнул, не побледнел и вообще ничем себя не выдал, кроме этой самой короткой заминки. Потом спокойно доделал узел, положил мешочек в общую кучу и только после этого поднял на меня глаза.
— А чего про него рассказывать? — спросил он ровно. — Помер он давно.
— Он был Сварожич.
— Был.
— И ты Сварожич.
— И я, — согласился старик. — Только Сварожичей на свете, княже, много. Так всех жрецов Сварога кличут, от Ладоги до Дуная. Это не имя, это вроде как ремесло.
— Врёт, — сообщила Ника с интонацией школьной учительницы, поймавшей ученика на списывании. — Дыхание сбилось на первом же слове. Давление сто семьдесят два на сто десять. Илюха, дави только аккуратно. Как бы у старика приступ не случился.
Давить я не стал.
— Горемысл, — сказал я, спокойно глядя ему в глаза. — Я же не пытать тебя пришёл. Я скоро пойду на Руян, где меня, скорее всего, уже ждут. И вовсе не с хлебом с солью и не с ковшом доброго сбитня. А после острова мне, может статься, придётся идти к тому храму в Ретре, где стоит эта говорящая деревяшка. И я хочу знать, во что я лезу, до того, как влезу. Неровен час, потом поздно уже будет. А мне лишние жертвы, ты знаешь, не нужны.
Он долго молчал.
— Я не всё могу рассказать.