— Скажи то, что можешь.
— Тогда слушай, — сказал он и потянулся за кувшином с холодным пивом.
Мне тоже кивнул на кубок, приглашая присоединиться к утреннему опохмелу, но я вежливо покачал головой. У меня ещё целый день впереди, и, судя по всему, не из самых лёгких.
Пил он долго и говорил потом тоже долго, и я его ни разу не перебил.
Радогост был вождём редариев, и вождём хорошим, из тех, кого свои же и боятся, и любят одновременно. Храм в Ретре он поставил сам и сам же назвал его именем Сварожича, потому что имел на это право: сила у него была настоящая, и вся округа это видела не по рассказам, а глазами.
— Сила аватара у него была могучая. Он камень руками грел, — рассказывал Горемысл. — Возьмёт в кулак и держит, покуда тот не запарит. Дурь, конечно. А народ на это ходил смотреть, как на чудо.
— А ты его откуда знал?
— Я при нём вроде отрока был. Воду носил, огонь стерёг, за конём ходил. Мне тогда зим четырнадцать было, может, пятнадцать.
Он рассказывал это по привычке тягуче и на манер сказаний. Но я почему-то чувствовал, что в этой сказочке дальше будет вовсе не так всё прекрасно.
Радогост был главным жрецом в своём же храме, а остальные жрецы были при нём. И это их устраивало ровно до того года, когда с запада пришли саксы и потребовали дани, а Радогост вместо войны сел с ними торговать. Он рассудил просто: за войну заплатят все, а за торговлю платит только тот, кто торгует.
— И вот тут они его и порешили, — сказал Горемысл. — Свои. У порога своего же храма. Сказали народу, что Сварог не принял его руку.
Он налил себе ещё, и я заметил, что кувшин у него подрагивает.
— Я это видел, княже. Я в тот час стоял в четырёх шагах и держал ему коня.
— А как же его сила?
— Сила? — он усмехнулся, и усмешка вышла страшноватая. Будто он опять перед глазами видел тот самый момент. — Жрецы хорошо подготовились. Его ударили каким-то кинжалом из звёздной стали. В спину. Пробили чурову сетку и сердце насквозь, так что кончик вышел из груди. Но медальон с живой печатью Сварога не задели. Они знали, что его повредить нельзя. Они его и убивали специально вне стен храма, чтобы потом этот медальон снять с тела. Внутри стен у них бы это не получилось.
— Сняли?
— Не успели. — Старик поставил кубок и вытер усы. — Я снял.
Дальше он рассказывал медленно и с большими провалами.
Как он медальон снимал с мёртвого тела аватара. Ему про этот медальон Радогост рассказывал сам за полгода до смерти, будто чуял. И он сразу дёрнулся к нему, едва понял, что произошло. Оттолкнул ошалевшего жреца, который выпустил из рук рукоять ножа и, дрожа всем телом, спустился спиной по двери храма на пол. Потянул руку и рванул с груди заветный кругляш. При жизни Радогоста к нему бы никто не смог даже прикоснуться. Жрецы знали, что ждёт того, кто посягнёт на это. Лишь пепел от такого дурня останется. Но молодому Горемыслу на это в тот момент было глубоко плевать. Ведь Радогост сказал ему, как надо поступить, если вдруг с ним что-то такое случится. И он просто чётко следовал его завету.
Уходил лесом одиннадцать дней, вышел к поморянам, оттуда на лодье к пруссам, от пруссов к кривичам. Дошёл до Смоленской земли, где его никто не знал и знать не хотел, и там сел.
— Он у меня в мешке лежал сперва, — сказал он. — Три зимы лежал. Я его боялся. Потом взял.
— И стал Сварожичем.
— Стал. Мне тогда осьмнадцать зим уж было. — Он посмотрел куда-то мимо меня. — Знал бы, что он с человеком делает, может, и не взял бы. Хотя нет, вру. Взял бы.
— Илюха, — тихо сказала Ника. — Он описывает процедуру передачи модуля аватара от носителя к носителю без участия узла. Такого в моей базе нет вообще. Я даже не знала, что так можно.
— А оракул? — спросил я.
Горемысл кивнул, будто ждал именно этого вопроса.
— Оракул, по слухам, у них завёлся в ту же зиму. Раньше не было. Я тебе больше скажу, княже: у Радогоста их два было.
— Два чего?
— Два таких медальона. Один Радогост на себе носил не снимая, а второй в храме, в подклете, в железном ларце, и его при мне никому не показывали ни разу. Я про него знаю только потому, что ларец этот таскал вниз своими руками, а замок на нём открывали при мне, но спиной ко мне. — Он развёл ладони. — Мальчишка же. Кто на мальчишку смотрит?
Я сидел и переваривал.