Ох, какой гвалт поднялся после этих слов!
— А зачем он тогда нужен? А если на нас нападают? А если причалить, высадиться, а уже потом напасть? А если нас специально принудят? А если во время нападения мы на вёсла перейдём? Сколько надо будет доплатить, чтобы можно было нормально им пользоваться и во время битвы?
Шум стоял минут пять, пока король громко не хлопнул рукой по столу.
— Благодарю, король Олаф, — я поклонился тестю и перевёл взгляд на бравых викингов, которые почему-то не понимали, как вообще можно без морских сражений жить.
Все постепенно затихли, и вперёд вышел здоровенный волосатый мужик, который представился мне до этого как Ларс Рагнарссон.
— Прости, княже, правильно ли мы поняли? Нам нельзя будет воевать на драккарах с твоими камнями?
— Можно, если это будет во время официальной войны, которую будет вести Союз княжеств Руси и наши союзники с каким-то внешним врагом. Но нельзя разбойничать и нападать на купцов и мирных рыбаков, а также на их селения.
— А с чего ты хочешь лишить нас права законной добычи?
— Даже и не думал. Хотите и дальше завоёвывать селения и брать с боем корабли — дело ваше. По старинке будете под парусом и на вёслах ходить. Морские камни на таких кораблях служить не будут. Такая у них особенность. Но есть и другая: если на корабль нападут, камень не позволит врагу повредить корабль и всех, кто на нём.
Вот это заставило их сильно призадуматься.
Ларс уселся на место и начал перешёптываться с другими ярлами и старейшинами, которые сидели за его столом. Гул голосов заметно снизил накал, но чувствовалось, что народ сильно загрузился новой темой.
Потом встал другой варяг, с длинной бородой, заплетённой в мелкие косички. Этому было на вид лет под пятьдесят, а может и больше.
— А продаёшь ли ты, княже, иконы, от которых у людей срастаются кости?
Я поглядел на сидящую рядом Ингу. Она смотрела в стол и улыбалась.
У язычников оказался стойкий интерес к чудотворным христианским иконам. Не как к атрибуту христианской веры, а сугубо как к инструменту для излечения костей. На веру при этом им было глубоко плевать.
— Не продаю, — просто сказал я.
— А почему? — не унимался мужик. — Или мы чем тебе не гожи? Или наше серебро тебе не любо?
— Оттого, что это не мои иконы. Христианские иконы лечат только истово верующих христиан во время молитвы.
Я покосился на тестя. Он улыбался.
На этом вопросы пока закончились и все приступили к трапезе, тихо между собой обсуждая услышанное.
Когда выпили уже по три кубка, я снова встал.
— Король Олаф. В битве с бодричами возле моего града Альдейгьюборга полегло двадцать два твоих воя. Они честно сражались, защищая мою жену, Ингигерду, и мой град от подлого ночного нападения четырёх сотен врагов.
И я стал называть их по именам. Когда дошёл до последнего в списке, Хальвдана Рыжеусого, я остановился.
— Ты послал их защищать Ингигерду, и добычи в том походе не было, — сказал я. — Стало быть, и доли родне дать не с чего. Так у вас считается?
Ответил не Олаф, а кто-то из середины зала, немолодой и с длинными усами.
— Так, князь.
— А у нас считается иначе. Три года назад князь Ярослав дал Новгороду правду, и дал он её как раз потому, что новгородцы резались с его варягами и никто не мог сказать, чего чья голова стоит. И с той правды в устав Союза княжеств Руси писано: за гридина класть сорок гривен кун. Не за русина отдельно и не за варяга отдельно, а всем одно.
Торгнир поднял голову.
— По этой вашей правде вира идёт князю, а не родне. Я про неё слыхал. У нас такого обычая нет.
— Идёт князю, — согласился я. — Только они там за меня кровь пролили, потому как князь там я, и платить самому себе мне глупо. А раз у вас такого обычая нет, то я всю эту виру берусь заплатить их родне.