Тогда Прошка кивнул своим, и отец шагнул назад, в сени, и захлопнул дверь. Мать в тот вечер пекла хлеб. Она уже вынула его и поставила на лавку остывать, и когда дверь захлопнулась, в избе стало темно и пахло хлебом.
Дверь подпёрли колом снаружи. Потом на крышу полетела горящая пакля.
Крыша была соломенная, и она занялась не сразу, а сперва пошёл сладкий дым. Он пополз внутрь, и мать начала кашлять и кричать, чтобы дети лезли под лавку, к полу, потому что у пола воздух чище. Двое младших полезли. Самый маленький, Первушкин брат, которому был год с небольшим, не полез, потому что не понимал, — мать держала его на руках и кашляла.
Отец рубил дверь топором. Он бил в неё изнутри, и Первушка помнил, как это звучало: раз. Раз. Раз. Ровно, как он бил всегда, когда колол дрова. Потом кол снаружи прижали чем-то ещё, и удары стали чаще, и уже не ровно, а как попало.
А потом отец бросил дверь и подсадил Первушку к волоковому оконцу.
Оконце было такое, что взрослому не пролезть, — узкая щель в стене под самой крышей, которую летом открывают, чтобы вытянуло дым. Отец поднял его на руках, как поднимал всегда, легко, и сказал всего два слова: «Лезь. Живи».
Первушка ободрал бока и вывалился наружу, в крапиву за баней.
Он лежал там, потому что от дыма и от крапивы горело всё лицо и он не мог встать. И слышал.
Сперва кричала мать. Потом двое младших, вместе. Потом остался один голос — самого маленького, который и говорить-то не умел, — и он кричал долго, дольше всех, тонко и без слов, и Первушка лежал в крапиве в двадцати шагах и слушал, как этот голос делается тише.
Отец не кричал ни разу.
Конные стояли на дворе и ждали, пока прогорит. Один из них ковырял в зубах. Другой отъехал за баню — по нужде, надо думать, — и прошёл в трёх шагах от крапивы. Первушка видел его сапог. Потом они уехали.
К утру изба села. От неё остались чёрные брёвна и горячий пепел.
Первушка ушёл в лес и не разговаривал восемь месяцев. Не потому, что не мог. Просто он один раз слышал, как кричит годовалый ребёнок в огне, и после этого всё, что говорят люди, показалось ему слишком мелким, чтобы тратить на это слова…
— Рыжий. — Голос с лавки. — Рыжий, ты чего?
Он разжал руку. Верёвка на правиле давно была проверена, а он всё держал её и тянул, так что пальцы онемели.
— Ничего.
Кривой — тощий, с раздавленным носом — глядел на него снизу вверх и трясся. Рядом Сом вцепился в весло обеими руками и раскачивался. Опара смотрел в темноту и не моргал. На носу кто-то молился, повторяя одно слово, и это было хуже всего: молитва расползалась по лавкам, как холодная вода.
До мыса ещё полверсты, а они уже разваливались.
Рыжий встал.
Он не умел говорить, потому что слова у него выходили тяжёлые, как чурбаки, и падали куда попало. Но сейчас говорить было надо, потому что больше некому.
— Кривой.
Тот вскинулся.
— Гребёшь, как на Яру грёб. Ровно, за Медведем. До мыса.
— Так ведь…
— А за мысом я скажу вам бросить весло — и в воду. Левый берег, там мелко. — Он поглядел на них. — Кормчий сказал: спрыгнете живыми. Я говорю: спрыгнете живыми. Двое сказали. Хватит.
Молитва на носу оборвалась на полуслове.
Они глядели на него, и Рыжий знал, что они видят здоровенного мужика, который за весь поход сказал слов меньше, чем иные говорят за обедом, и который сейчас стоит спокойно посреди восьми бочек, хотя ему вести эту лодью до самого врага. Стоять спокойно, когда внутри горит изба, он умел с детства.
— Гребём, — сказал Сом. Голос сел, но трясти его перестало. — Чего уж.
Рыжий кивнул и снова взялся за правило.
Под Городцом фитиль отсырел и потух — он тогда сам его укладывал, сам проверял, — и Кормчий тогда отпихнул его рукой и сунул «Драконий Зуб» прямо в бочку. И чуть не погиб. Ярик после не сказал ни слова и не винил его. А Рыжий носил это в себе.