— Это никак, — сказал Гнус. — Это, Клещ, мы дойдём до плотины и в неё воткнёмся. И станут они нас с трёх сторон облеплять, покуда не облепят.
— Пушки…
— Пушки твои по первому ряду отработают, а из второго ряда к нам полезут как тараканы. Их там тьма, Клещ.
По палубе прошло нехорошее движение, когда люди начинают переглядываться, а не глядеть на командира.
Из темноты подал голос кто-то из новых:
— Кормчий… а может…
— Договаривай, — сказал я.
— Может, оно того… — Голос сел. — Может, назад отойти? Не сдюжим мы против стольких. Их вон сколько, а нас сотня.
Я поглядел туда, где он сидел, и на палубе стало очень тихо. Даже вода вдоль борта, кажется, притихла.
— Как звать?
— Первушей, Кормчий…
— Так вот, Первуша. — Я говорил негромко, но слышали все, до последнего человека. — Мы сюда не реку отдавать пришли. Отойдём — они возьмут город. Возьмут город — вильцы пойдут вниз по реке, и первым на их дороге будет Яр, а вторым Гудимово Замошье, а третьим — Хлынов. Там бабы наши и дети. — Я помолчал. — Отходить некуда.
Первуша молчал.
— И назад мы не пойдём ещё по одной причине, — сказал я. — Потому что у меня всё заготовлено.
Вот тут они и подняли головы.
А Щукарь, который до сих пор сидел на борту и молчал, вдруг крякнул. Громко, на всю суводь. Потом сплюнул в воду, поднялся и махнул рукой:
— Ох, твою ж мать. Я так и знал. Я, братцы, ещё на Яру знал, как он на те гробы смолу катать велел!
— Дед, ты куда? — спросил Бес.
— Куда, куда! — Щукарь уже лез через борт, к своим. — Мужиков брать. Паруса на тех гробах ладить, покуда ночь. Тут вам лясы точить, а мне до рассвета нужно все проверить и смолу правильно разлить! — Он обернулся с борта и ткнул в меня пальцем: — Кормчий! Ветер-то с низу пошёл, чуешь? С вечера потянул. К утру задует как надо, я по ветлам вижу.
— Чую, дед.
— То-то же, что чуешь. — И он полез в темноту, ворча уже себе: — Знал я, знал… вот же окаянный человек…
Волк поглядел ему вслед, потом на меня.
— Смола, — сказал он медленно. — Паруса. Ветер снизу.
— Садись, — сказал я. — Все садитесь. Объясню.
Они расселись, кто где смог. Волк остался стоять, привалившись к мачте, и лицо у него было такое, будто он уже всё сложил и теперь ждёт, когда сложат остальные.
— Гнус говорит: плотина, — начал я. — Верно говорит. Лодьи, связанные канатами, с настилом поверху. Через такое не прорубишься, и обходить негде.
— Вот и я про то, — вставил Клещ мрачно.
— А теперь думай дальше, Клещ. Что такое лодьи, связанные канатами и стоящие борт к борту?
Клещ подумал.
— Стена, — сказал он.