В комнате стало так тихо, что я услышал, как где-то далеко за стеной звонит телефон.
— Куда бьют, товарищ капитан? — хрипло переспросил офицера Попков.
— Витебская-Сортировочная, «Салолин», «Красный нефтяник». Есть попадания, — бесстрастно ответил тот. Точнее, ему казалось, что бесстрастно. — И ещё завод «Большевик».
У меня словно пол провалился под ногами.
Отец ушёл на работу утром, как всегда, и именно на «Большевик».
Карандаш треснул у меня в пальцах; Шарков быстро взглянул, ничего не сказал — спасибо ему за это.
Жданов уже спрашивал:
— Откуда ведут огонь?
— Предположительно район Тосно. Сейчас артразведка уточняет.
— Потери?
— Пока сведений нет.
Жданов кивнул.
— Докладывать по мере поступления сведений. И передайте — производства без крайней необходимости не останавливать.
Офицер вытянулся, чётко повернулся, вышел.
Совещание продолжилось, как ни в чём не бывало.
Вот так просто — первый немецкий артобстрел Ленинграда вошёл в нашу жизнь между вопросом о подготовке заводов к уничтожению и следующим пунктом повестки.
Я почти перестал слышать, что говорят, потому что перед глазами стоял отец, его цех, высокие окна, краснокирпичные стены, ряды станков — а потом взрыв и всё исчезает в облаке дыма и пламени.
Я заставил себя вдохнуть.
Если бы на «Большевике» случилось что-то действительно крупное, сообщили бы… наверное. Но, может, и нет.
Телефон был в двух шагах, я мог попросить разрешения выйти, позвонить, уточнить…
Но в этот момент услыхал привычное:
— Пищевые дрожжи.
Я поднял голову; Попков листал бумаги, Жданов с интересном обводил взглядом собравшихся — надо полагать, все здесь были ему знакомы, кроме нас.
— Товарищ Шарков здесь?
Василий Иванович встал.
— Здесь, Пётр Сергеевич.
— И Шереметьев?
Теперь пришлось вставать мне.
— Здесь, товарищ председатель исполкома.
Жданов теперь пристально смотрел в нашу сторону.