— Допустим.
— Дальше корабли. — Я поймал взгляд Зиминой и продолжил уже спокойнее. — Соглашением я вернул в строй полтора десятка действующих вымпелов. Не корпусов — вымпелов, с экипажами, с командирами, с механиками, которые эти машины знают. Кроме того, в секторе остаётся около двадцати корпусов, которые сегодня никуда не полетят, а через неделю после эллингов полетят: наши повреждённые и те, что вице-адмирал Суровцев оставил здесь по моему требованию. Их не надо строить. Их надо отбуксировать и починить. Верфи у вас в этой системе есть.
Император слушал, не перебивая.
— И последнее, — сказал я. — Полгода кампании — это ваш счёт, и я его не оспариваю. Я оспариваю другое. Флот — не сумма вымпелов. Флот — это когда человек в реакторном отсеке чужого захваченного корабля знает, что за ним придут. Сегодня в этом секторе четыре тысячи человек узнали, что за ними приходят. Через полгода они об этом ещё будут помнить, а те, кому они расскажут, будут помнить дольше. Это приемлемая цена, ваше величество.
Я замолчал.
Иван Константинович смотрел на меня, положив ладони на подлокотники. Указательный палец правой руки один раз поднялся и опустился на кожаный валик. Один раз. Больше он не двигался.
Гинце в углу экрана переступил с ноги на ногу.
— Ну, хорошо, — сказал наконец император.
Я, дурак, выдохнул.
— Допустим, — повторил он, — что четыре тысячи и двадцать корпусов — это ответ на вопрос, почему вы поступили так тогда. Сорок минут назад. Когда чужие штурмовики стояли на палубах наших кораблей, а заряды — в реакторных отсеках. Тогда у вас были связаны руки, я это признаю. Теперь ответьте мне на второй вопрос, Александр Иванович. Он короче.
— Слушаю, ваше величество.
— Что удерживает вас сейчас?
Он выждал ровно столько, чтобы я успел понять, что вопрос не риторический.
— Сейчас на наших кораблях нет чужих людей, — сказал император. — Заряды сняты вместе с сапёрами, экипажи вернулись к своим постам, ваши вымпелы вышли из зоны и стоят под прикрытием крепостей. Эскадра противника не угрожает более никому. Она идёт от планеты, в походном ордере, растянувшись в колонну, без защитных полей, повернувшись к вашей первой линии кормой. Я правильно понимаю обстановку?
Я мог бы соврать и в третий раз. Но обстановку он получал из первых рук — с четырнадцати освобождённых кораблей, у которых были целые передатчики и очень исполнительные капитаны, и с той минуты, как я поднял тактическую сферу, каждый её маркер, вероятно, дублировался в резиденции.
— Правильно, ваше величество.
— Тогда что вас удерживает?
— Слово, — сказал я. — Мы договорились с вице-адмиралом Суровцевым.
Впервые за весь разговор на лице у мальчика что-то дрогнуло. Не гнев. Скорее лёгкое недоумение человека, которому в столбик подсчитанной суммы вписали посторонний предмет.
— Вы, — сказал он. — Вы договорились.
— Я, ваше величество.
— Контр-адмирал Васильков договорился с командующим эскадрой первого министра Грауса, — произнёс император медленно, будто зачитывал строку из документа, который ему принесли на подпись и в котором он нашёл опечатку. — Скажите, Александр Иванович, а кто такой контр-адмирал Васильков?
— Командующий соединением в системе «Сураж».
— Кем назначенный?
— Вами, ваше величество.
— Прекрасно. — Он чуть подался вперёд, и слишком большое кресло скрипнуло под этим движением так же, как скрипело бы под взрослым. — Значит, договор заключало лицо, которое я назначил, действуя от моего имени, не поставив меня в известность, — более того, предварительно отключив каналы, по которым я мог бы быть поставлен в известность. Я не участвовал в переговорах. Я не знал их содержания. Я не давал согласия ни на одно условие и не подтвердил соглашение ни до, ни после. Скажите мне как офицер: что представляет собой такой договор?
За моей спиной Пападакис очень отчётливо не произнёс ни звука.
— Он представляет собой моё слово, ваше величество.
— Ваше слово — это ваше личное имущество, контр-адмирал, и распоряжаться им вы вольны как угодно, — сказал император. — Но семьдесят вражеских вымпелов — не ваше имущество, а моё. И их вы моим словом не покупали, потому что моего слова там не было.
Он выпрямился в кресле. Профессор Гинце наконец перестал смотреть в свой угол и повернул голову к экрану, и я подумал, что за сегодняшний день это первый человек, которому происходящее интересно исключительно как эксперимент.