— На время моего отсутствия вы говорите с комендантами. Со всеми. Говорите много, говорите скучно и ничего им не разрешаете.
Айк посмотрел на меня так, будто я попросил его съесть лягушку.
— А если они будут требовать решений?
— Будут. Обязательно будут, причём хором. Крепости первой линии сейчас висят в пустоте без задачи, а крепость без задачи — самое нервное сооружение во вселенной. Ваша задача — собрать сведения о повреждениях и расходе боекомплекта по секторам. Подробно. С цифрами. С пометками на полях.
— Это же сутки работы, — сказал Пападакис. Сказал — и осёкся.
— Полтора часа, если стараться, — поправил я.
Он был всё-таки очень неглупый человек, мой командир крейсера. Я увидел, как это доходит до него: не сразу, а слоями, как доходит холод сквозь плохой скафандр. Полтора часа болтовни с комендантами — это полтора часа, в течение которых ни один комендант не обратить внимания на уходящий от нас отряд Суровцева.
— Записал, — сказал Айк совсем другим голосом.
— А если вы не вернётесь? — спросил Пападакис совсем тихо, чтобы вопрос остался между нами двоими и семнадцатью свидетелями.
— Тогда вы отдадите таблицы тому, кто придёт на моё место, и будете с ним вежливы, — усмехнувшись, ответил я. — Он придёт сердитый, потому что ему дадут сектор, в котором всё уже случилось. Хуже наследства не бывает.
Я повернулся вполоборота, чтобы следующее слышали все, кто и так слушал.
— Старшей в секторе остаётся контр-адмирал Зимина, — продолжил я. — Настасья Николаевна, вы держите флаг здесь, пока не перейдёте на «Елизавету Первую». Всё, что сказано капитану третьего ранга, сказано при вас и для вас.
— Нет, — сказала Зимина.
Мичман бросил свою таблицу на середине. Щупы остались лежать как лежали. Притворяться перед горем командира — это флотская вежливость, притворяться перед ссорой двух адмиралов не обязан никто.
— Это приказ, госпожа контр-адмирал.
— Это не приказ, Александр Иванович, это распределение обязанностей между равными в звании, а равный в звании вправе изложить возражения. Излагаю. Государь вызывает вас по делу, в котором я — главное вещественное доказательство. Мои корабли, мои экипажи и я сама существуем в природе исключительно потому, что вы сделали то, за что вас сейчас будут судить. Доказательства не оставляют на орбите.
— Доказательства по-прежнему сильно хромают, — заметил я.
— Доказательства сейчас похромают в нужную сторону, — сказала она. — Это называется следы воздействия. Государю полезно будет посмотреть, как выглядят те, кого вы вытащили, и мне кажется, что в его возрасте это вообще единственный действующий аргумент.
Я открыл рот, чтобы сказать про сектор, про тринадцать её собственных вымпелов, плюс линкор «Елизавета Первая» которые нужно разводить по докам, про то, что человек с непролеченным бедром должен лежать, а не трястись в атмосфере. Все три довода были хорошие. Два из них были даже правдой. Потом я посмотрел ей в лицо и рот закрыл.
Есть люди, которых можно уговорить. Есть люди, которых можно переупрямить. А есть ученица адмирала Юзефовича.
— Лейтенант Завадовская, запросите коридор на Сураж-4 на двоих адмиралов, — вздохнул я.
— Есть запросить на двоих, — ответила Завадовская, и в этом «на двоих» у неё поместилось столько одобрения, что я порадовался за будущих подчинённых этого лейтенанта. Заодно я мысленно отметил, что мостик снова работает: семнадцать человек одновременно вспомнили, чем были заняты.
Пападакис проводил нас до шлюза и у самого ангара вдруг вспомнил, что он грек, и полез обниматься. Я позволил. В конце концов, человек имеет право прощаться с начальством так, как ему удобно, а начальство, летящее на ковёр, не в том положении, чтобы разбирать способы.
Челнок отошёл от борта «2525», развернулся и лёг на нисходящую. Первые пятнадцать минут мы молчали, потому что у нас была целая куча важных тем и ни одной, с которой хотелось бы начать. Молчание в маленькой кабине имеет вес; наше весило примерно как второй пассажирский ряд.
Потом Настасья сказала:
— Вы знаете, что Пападакис теперь всю жизнь будет стучаться?
— Во все двери без исключения, — подтвердил я. — В собственную каюту. В кладовую. Он теперь человек с травмой.
— У него было такое лицо, будто он увидел не двух взрослых людей, а аварию реактора.
— С его точки зрения это была авария реактора. Два адмирала в одной рубке его корабля — это превышение допустимой концентрации начальства в единице объёма.
— А он ещё и отступал спиной вперёд.