— Контр-адмирал, — сказал Иван Константинович, — вы уже второй раз объясняете мне цену. Я её услышал в первый раз.
Сто девяносто тысяч.
На боковой панели у Завадовской беззвучно вспыхнул вызов. Она выслушала его, не поворачивая головы.
— Господин контр-адмирал, коменданты Константинова Вала запрашивают подтверждение задачи.
— Передайте: задача уточняется.
— Есть передать, что задача уточняется.
Формулировка была отвратительная, и мы оба это знали.
— Коменданты ждут, — вмешался в наш диалог профессор Гинце. — Он ждут вас, не меня. Вам не кажется, что заставлять их ждать неприлично?
— Кажется, ваше величество. Всё, что я сегодня делаю, — решение, и за каждое я отвечу. — ответил я, но при этом на Густава Адольфовича даже не посмотрел.
Профессор Гинце шагнул в кадр целиком.
Он стоял вполоборота к камере, сложив кисти рук перед собой, — высокий, аккуратный, в тёмном штатском без единой складки, с очень чистым лбом и той стянутой к переносице сосредоточенностью, которая у одних людей означает мысль, а у других — привычку изображать мысль. Свет резиденции лежал на его щеке ровно, как на стене. За все восемь минут, что я говорил, он не переменился в лице ни разу, и я вдруг понял, что смотрю на единственного человека в этом кадре, для которого разговор был не разговором, а измерением.
— Александр Иванович, — повторил он. — Позволю себе дать вам дружеский совет. Государь высказался определённо и дважды. Дальнейшее обсуждение не изменит решения, но изменит ваше положение. Исполните приказ.
Вот и всё, подумал я. Вот он подарок.
Потому что кричать на императора я не мог, а кричать мне было нужно, и Густав Адольфович Гинце только что любезно подставил под мой крик собственную седую голову. Я почувствовал, как внутри меня разворачивается что-то тёплое и очень удобное, и не стал этому мешать. Играть гнев легко, когда играть почти не приходится.
— Совет, — сказал я. — Совет от вас, Густав Адольфович.
— Я советник его величества.
— Вы конструктор. Вы были конструктором, когда я знал вас человеком. Вас интересовали поля, и вы могли трое суток не выходить из отсека, потому что у вас не сходился контур, и это было прекрасно, потому что мир от этого делался немного лучше. Кто вам сказал, что человек, умеющий считать перелив по восемнадцати трансляторам, умеет советовать во всём?
— Никто не говорил. Меня спросили, и я ответил.
— Вас сейчас не спрашивали. Сейчас государь разговаривал со мной, а вы вмешались в разговор двух командующий…
— Из которых командующий один, — сказал Гинце. — А второй — главнокомандующий!
На мостике кто-то втянул воздух. Кажется, Завадовская.
— Вы изменились, профессор.
— Возможно, я просто перестал быть вам удобным. Это обычно и называют «изменился».
— Достаточно, — воскликнул император.
Он сказал это громко, но так, что оба мы замолчали одновременно, и в наступившей паузе стало отчётливо слышно, как в тактической сфере пересчитываются отметки.
Сто девяносто восемь тысяч километров.
— Контр-адмирал Васильков. Профессор Гинце — мой советник, и он находится здесь по моей воле. Ему позволено вмешиваться в любой разговор, который я веду, и вопрос о том, офицер он или штатский, к его праву говорить отношения не имеет. Вам это ясно?
— Ясно, ваше величество.
— А сейчас, — сказал Иван Константинович, — я повторяю приказ в третий и последний раз. Передайте комендантам крепостей Константинова Вала немедленно открыть огонь по походной колонне противника. Выполняйте.
— Есть открыть огонь по походной колонне противника, — сказал я.