И развернулся к сфере.
Один из главных секретов службы состоит в том, что лицо у офицера должно быть простое. Не каменное, не преданное, не скорбное — простое, как забор лицо, которое не задаёт вопросов и не отвечает на них, оно просто есть, и глядя на него, начальство самостоятельно приходит к нужным выводам, и это всегда лучше, чем если бы к ним пришёл ты.
Я сделал простое лицо и посмотрел на цифру под отметкой «Н-1».
Цифра была двести две тысячи четыреста.
— Анфиса Сергеевна, — сказал я. — Дальность до замыкающего корабля мятежной колонны. Вслух, пожалуйста.
— Двести две тысячи шестьсот километров, господин контр-адмирал. — Голос у Завадовской был ровный, как расписание. — Сорок секунд назад хвост вышел за отметку критической дальности ведения огня.
— Благодарю, лейтенант. — Я повернулся к экрану и позволил себе развести руками ровно на ту ширину, на какую разводит руками человек, искренне огорчённый устройством вселенной. — Ваше величество, приказ выполнить невозможно.
Тишина в резиденции была совсем другого качества, чем тишина у меня на мостике. У меня на мостике тишина была рабочая. Там — нет.
— Поясните.
— Критическая дальность главного калибра крепостей — двести тысяч километров. Это не осторожная цифра и не рекомендация, ваше величество, это физика: дальше плазменный сгусток теряет форму и приходит в точку тёплым облаком, которое не пробьёт даже обшивку транспорта. Колонна вице-адмирала Суровцева этот рубеж пересекла. Головной — четыре минуты назад, хвост — вот сейчас.
Я выждал ровно столько, сколько нужно.
— Догнать их крепости тоже не смогут. У фортов ход четыре единицы, у колонны в данный момент— десять. Мы, конечно, можем открыть огонь, если вам угодно, — я даже могу передать команду, и расчёты честно отработают полный цикл. Я готов отдать эту команду прямо сейчас, ваше величество. Прикажете?
Настасья Николаевна медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на меня. Я не стал встречаться с ней взглядом, потому что человек с простым лицом ни на кого не смотрит.
В кадре профессор Гинце опустил глаза на собственные сложенные руки. По-моему, он всё понял первым — секунд на пять раньше остальных, и по-моему, ему это даже понравилось, как нравится инженеру чужая конструкция, работающая не по назначению, но исправно.
А потом понял император.
Это было видно. Восьмилетний мальчик умеет очень многое, но не умеет пока прятать ту секунду, когда картинка складывается. Он посмотрел на меня — не строго, не сердито, а с тем внимательным, почти изучающим выражением, с каким смотрят на человека, оказавшегося на два хода длиннее, чем предполагалось. Иван сложил соображения о вреде для флота, перепалку со штатским профессором, три подхода к одному и тому же вопросу и девять минут между первым приказом и третьим — и получил ровно то, что и было в этой сумме.
Я по-прежнему стоял с простым лицом. Врать императору бесполезно, я это уже сегодня выяснил. Но приказ я не нарушил ни разу. Я его исполнил. Просто исполнил медленно.
Брови Ивана Константиновича сошлись к переносице.
— Контр-адмирал Васильков.
— Я, ваше величество.
— Передайте командование обороной сектора старшему из присутствующих. Первым же бортом — в резиденцию. Немедленно.
Экран погас.
Глава 14
На мостике стало так, как бывает в лазарете, когда врач вышел, ничего не сказав. Дверь за ним закрылась мягко, и вот эта мягкость — самое неприятное, что вообще бывает со звуками.
Семнадцать человек занимались делом с такой сосредоточенностью, будто им за это платят отдельно. Мичман у третьего пульта в четвёртый раз сводил одну и ту же таблицу, и всякий раз она сходилась, и всякий раз он начинал заново, потому что альтернативой было поднять голову. Кто-то у дальней переборки старательно раскладывал по гнёздам диагностические щупы, которые и так лежали по гнёздам — просто, видимо, лежали недостаточно убедительно. На меня не смотрел никто, и это было самое внимательное отношение ко мне за всё время моей службы.
Я дал им ещё секунд десять. Потом решил, что хватит.
— Господа, — сказал я, — перестаньте меня хоронить. Меня вызывают на ковёр, а не на костёр. Ковёр в резиденции императора, говорят, хороший. Мягкий.
Никто не засмеялся. Честно говоря, я и сам не смеялся, но шутка в таких случаях нужна не для смеха. Она нужна, чтобы люди видели: командир ещё способен производить звуки в правильном порядке.
— Капитан третьего ранга Пападакис.
— Я, господин контр-адмирал.