Глава 12
Мне предстояло отвечать, и я начал с того, с чего начинают все, кому отвечать нечем.
— Ваше величество.
— Контр-адмирал.
— Профессор, — сказал я.
Гинце коротко наклонил голову и остался стоять так, будто его пригласили в кадр в качестве мебели и он не возражал.
Вот тогда я и понял, как всё будет.
Если бы государь хотел разобрать меня по частям наедине, он бы вызвал меня на личный канал — тот самый, узкий, шифрованный, которым уже пользовался сегодня. Он вызвал общий. На мостике «2525» стояли полтора десятка человек, и все сейчас с большим усердием изучали свои панели. В полутора метрах слева от меня стояла контр-адмирал Зимина. За тактической сферой, аккуратно вне кадра, перетаптывался капитан Пападакис — и я знал, что он не уйдёт, потому что это был его корабль, а на своём корабле человек имеет право присутствовать при собственном позоре.
— У меня к вам один вопрос, Александр Иванович, — сказал император. — Почему не работала связь?
Честный ответ занял бы четыре слова.
— Обстановка в секторе, ваше величество, — сказал я. — Вероятно, сектор забит обломками, фон высокий, отражения идут сплошным полотном. Нижние линии в такой каше держатся плохо. Плюс переброска мощностей на аварийные контуры после дуэли…
Я вру редко, но хорошо. Меня подводит одно: я вру подробно. Человек, говорящий правду, обходится общими словами, потому что ему не нужно ничего достраивать. Я же принимаюсь укладывать факты плотно, как груз в трюме, чтобы не гремело на повороте, и по одному этому меня можно брать голыми руками.
Мальчик слушал внимательно. Он вообще всё делал внимательно. Когда я закончил, он подождал ещё секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы человек напротив успел услышать собственную последнюю фразу со стороны.
— Правительственная линия, — сказал он. — Затем линия генерал-губернатора. Затем резервная. Затем дублирующая резервная. Четыре канала, один за другим, с интервалом в несколько секунд, с борта крейсера. Обломки не отключают связь в таком порядке, контр-адмирал. В таком порядке её отключает человек, который знает, где что лежит.
Где-то за моей спиной кто-то перестал дышать. Судя по направлению — у поста связи.
— Отключил я, ваше величество, — сказал я.
— Знаю.
— Тогда зачем спрашивали?
— Чтобы посмотреть, как вы будете отвечать, — сказал император. — Вы ответили именно так, как я предполагал. Это полезно.
Восемь лет. Восемь. У меня в этом возрасте главной задачей было незаметно вылить компот в цветочный горшок.
Он перевёл взгляд, и лицо у него изменилось так быстро и так полно, что я на секунду усомнился, тот ли это ребёнок.
— Настасья Николаевна.
Зимина шагнула в поле камеры. Шагнула она ровно, левую ногу поставила аккуратно, и я один на этом мостике знал, чего ей стоила эта аккуратность.
— Ваше величество.
— Я рад, что вы живы, — улыбнулся Иван. — Мне доложили о вашем линкоре. И о верхней палубе. И о том, сколько вы там держались.
— «Елизавета Первая» дралась до конца, ваше величество. Только я…
— Я рад, что вы живы, — повторил Иван Константинович, и повторил он это не как формулу, а как человек, который сказал вещь, а её не расслышали. — Садиться в шаттл под огнём с раной в бедре — не самое разумное решение из принятых вами сегодня.
— Мне подсказали, что альтернатив нет.
— Вам не подсказали, — сказал император. — Вам это устроили.
Настасья Николаевна помолчала.