И с этой правдой оказалось невозможно жить по-старому.
Я перестал писать ей по ночам. Перестал давить сообщениями. Перестал приезжать без предупреждения. Перестал спрашивать у детей, что “мама там делает”. Даже ловил себя на том, что прежде чем отправить обычное сообщение вроде “заберу Матвея в шесть”, перечитываю его, вычищая из формулировок все привычное хозяйское.
Смешно.
Тридцать восемь лет. Большой бизнес. Переговоры на миллионы. А учусь писать бывшей жене простое сообщение, не звуча как человек, уверенный, что ему все должны.
Наверное, так и выглядит взросление, если оно пришло слишком поздно.
В пятницу Матвей был у меня дома.
Один.
Полина осталась с Мирой, потому что после ушиба капризничала и хотела “только к маме”. Я не спорил.
Матвей сидел за кухонным столом, пил чай и разбирал ноты. Я жарил сырники.
Да, именно я.
Если бы полгода назад кто-то сказал мне, что я буду стоять на собственной кухне в футболке и домашних штанах, с лопаткой в руке, переворачивая сырники для сына, я бы, наверное, решил, что речь о каком-то другом человеке.
— Эти меньше горят, чем первые, — заметил Матвей дипломатично.
— Спасибо, что ты так тонко не называешь их углем.
— Я учусь беречь чувства близких.
Я обернулся.
Серьезное лицо. Спокойный тон. А в глазах — почти смешок.
— Это сейчас было про меня?
— Возможно.
Я невольно усмехнулся.
Вот так и происходит. Однажды ребенок, которого ты считал маленьким, начинает разговаривать с тобой как с человеком, которого можно и пожалеть, и подколоть, и простить не до конца, но все же не добить.
Я поставил тарелку на стол и сел напротив.
Некоторое время ели молча.
Потом Матвей вдруг спросил:
— Ты маму все еще любишь?
Я опустил вилку.
Снова.
Этот вопрос преследовал меня с пугающей точностью.
Как будто все важное в жизни и правда сводится к самым простым формулировкам, а вся взрослость — это только сложный способ от них уворачиваться.
— Да, — ответил я.
— Тогда почему не отпустишь?