– Сиди спокойно, – сказал Гремислав уже коту. – Скоро ты получишь, что тебе причитается.
Ответа вслух не последовало. Это была пауза между палачом и жертвой. И в следующую секунду Рогволод, должно быть, услышал то же самое, потому что за дверью скрипнуло кресло, и канцлер хрипло выдохнул:
– Что… ты сказал?
Колдун уже не притворялся. Из его голоса исчезла учтивость, исчезла лекарская важность, исчезло почти все человеческое.
– Ты слишком дорого мне обошелся, пан канцлер. Пришлось везти зверя издалека, ждать подходящего часа, подсаживать его тебе на дорогу, а потом еще дать ему укорениться. Богатые люди всегда хотят чуда с доставкой на дом.
– Ты привел его? – выдавил Рогволод.
– Конечно. Кому же еще? Мелкий пан от страха разоряется на полкурицы и бутылку медовухи. Настоящие деньги живут там, где герб над воротами и серебро в счетных ларцах. Варгин входит, гладит гордыню против шерсти, потом я прихожу и за хорошую цену вытаскиваю из человека то, что он сам в себе раздул. Работа тонкая, грязная, зато прибыльная.
– А он?
– Он? – Гремислав коротко хохотнул. – Он делает то, чему его научили. Ел из моих рук, сидел в моем мешке, ходил за моей тенью. До нынешней осени слушался исправно. А тут решил, что может сам выбирать, у чьих ног лежать.
С пола донесся глухой удар. Затем – еще один. Потом серебряная дуга звякнула так, словно по ней дали молотом.
Милослава отпрянула от двери. Кровь бросилась ей в лицо так резко, что в глазах потемнело. Она уже подняла кинжал, уже собиралась ворваться в кабинет, когда из-под пола в библиотеке донесся тонкий шорох. Потом еще один. Потом третий. Она опустила свечу ниже и увидела у плинтуса первую крысу.
Крыса была крупная, с мокрым носом и умными черными глазами. Она вылезла из щели, остановилась, приподнялась на задних лапах и шевельнула усами, будто прислушивалась к разговору за стеной. За ней показалась вторая, третья, потом целая вереница. Крысы текли из подпола, из кладовой, из-под лестницы, из кухонного хода, и двигались они не суматошно, не вразнобой, а плотным деловитым строем.
Милослава знала, что в старых домах крысы живут всегда. С ними воюют, их травят, топят, бьют палками, но они все равно возвращаются. Однако то, что происходило сейчас, уже не имело отношения к обычной крысиной жизни. Зверьки двигались к кабинету. Их тянуло туда, где лилась кровь хозяина дома и кровь зверя, которого этот дом уже успел признать своим.
За дверью Рогволод заговорил снова. Голос его набирал силу, злость вытесняла дурман.
– Ты травил меня. Ты развращал мой дом. Ты хотел сделать меня посмешищем и должником. Ты сводил меня в могилу!
– В могилу? – усмехнулся Гремислав. – Зачем мне мертвец? Мне нужен человек живой, ослабевший и благодарный. После такого исцеления иной пан сам просит меня составить ему завещание, амулет, любовное зелье, проклятие на соседа или порчу на наследника. Один страх рождает десять заказов. Вот где настоящее ремесло. Впрочем, уже поздно. Ты одной ногой на смертном одре. Благодари свою заразу, старый дурак!
В этот миг в кабинет ударило изнутри что-то тяжелое. Милослава отшатнулась. Дверь распахнулась сама, с таким треском, будто ее с той стороны боднул бык. Она увидела Рогволода у стола, бледного, растрепанного, с дико горящими глазами. Увидела на полу разорванный серебряный обруч и Варага… Варгина – уже не лежащего, а вставшего во весь свой звериный, демонический рост. Кот был огромен, словно медведь. Шерсть на нем стояла дыбом, с бока капала кровь, а в огненных глазах больше не было ласковой дремоты домашнего котика.
А потом в кабинет хлынули крысы.
Они текли по полу, по порогу, по ковру, взбегали на сундук, на кресло, на дровницу, на табурет у стены. Их было столько, что пол зашевелился серым, бурым и черным мехом. Гремислав вскрикнул, отшатнулся и взмахнул рукой, выкрикивая слова, от которых загудело свечное пламя. Несколько крыс отлетели, будто ударились о невидимую стену, но остальные рванули вперед с удвоенной яростью.
Варгин запрыгнул на стол, со стола – на шкаф, оттуда – прямо на плечи колдуну. Удар вышел таким сильным, что Гремислав врезался затылком в оконную раму. Посох выпал у него из рук. Варгин вцепился в него всеми четырьмя лапами и ударил мордой в щеку. Кошачье урчание теперь походило на глухой рев кузнечных мехов, а из пасти шел горячий, железный запах крови.
Рогволод смотрел на это, тяжело дыша, сжимая пальцами край стола так сильно, что побелели костяшки. И в этот миг между человеком и зверем возникло понимание. Варгин пришел в дом не сам. Его натравили на привычную добычу – гордого, богатого, уставшего человека, который давно мечтал, чтобы кто-нибудь хотя бы раз выслушал его без лжи и раболепия. Варгин делал то, что умел: входил в душу, раздвигал в ней щели, ласкал слабое место, питался смутой и злобой. Но над всем этим стоял другой хищник – человек, превративший нечисть в вещь.
Гремислав шагнул к двери, видно, решив бежать. Крысы уже окружили его сапоги. Он ударил посохом вниз, и две твари отлетели к печи. Следом он схватил горсть пепла, швырнул в воздух, и пепел превратился в темное облако, напоминавшее стаю летучих мышей. Милослава рванулась вперед, но Рогволод выбросил руку, отстраняя ее. Крысы кинулись на колдуна почти одновременно. Они висли на полах кафтана, впивались в сапоги, лезли под одежду. Варгин вцепился ему в горло. Гремислав закричал, голос его надломился, посох выпал из руки. Он рухнул на колено, потом на оба, отбиваясь из последних сил.
Когда все кончилось, колдун лежал у стены, дрожа, хрипя и бормоча вперемешку проклятия, мольбы и обрывки заклинаний. Его лицо осунулось еще сильнее, из губы текла кровь, дорогой кафтан превратился в грязные лохмотья. На властного и страшного человека, каким был при входе в дом, он больше не походил. Перед ними валялся голый, жалкий стяжатель, которого сожрало собственное ремесло.
Варгин сидел посреди комнаты, вылизывая окровавленный бок. Крысы уже не бросались, а лишь стояли полукругом, словно дворцовая стража в серых шубках. Рогволод медленно опустился в кресло. Голова у него шла кругом, в висках гудело, под ребрами стучало так, что каждый удар отдавался в зубах. Милослава схватила со стола кувшин и плеснула водой в лицо колдуну. Тот завизжал, как от кипятка, хотя вода была колодезная, холодная и чистая.
– Уберите его, – сказал Рогволод. Голос у него сел, но в нем снова появилась твердая нота. – Свяжите. Заприте в подклете. Утром решу, кому его передать.
Слуги, до сих пор жавшиеся в конце коридора, вошли с веревками и палками. На Варага они косились, на крыс смотрели с ужасом, а к Гремиславу подошли уже с тем видом, какой бывает у людей, вынесших из беды простую, удобную мысль: пока бьют не тебя, нужно держаться за того, кто бьет сильнее. Колдуна увели. Крысы расступились перед слугами и вновь сомкнулись за ними живым ковром, но уже без вражды, просто по привычке к порядку.
В кабинете остались трое: Рогволод, Милослава и Вараг. За окнами скреб дождь. На столе догорала свеча, кидая длинные тени. Из угла тянуло пеплом, молоком и резким кошачьим запахом.
– Кто ты такой? – спросил Рогволод.
Кот повернул голову. В его глазах не было ни ласки, ни благодарности, ни раскаяния. Там светилась древняя гордость властителя, для которого человек бывает то подушкой, то слугой, то игрушкой, то добычей. Но теперь к этому прибавилось еще кое-что: упрямая звериная память о руке, которая не била.
– Он тебя чуть не сгубил, – прошептала Милослава.