– Он меня и спас, – устало ответил Рогволод. – А человек сгубил бы вернее.
Он поднялся с трудом, сделал два шага к коту и остановился. Вараг не отступил. Наоборот, мягко двинулся навстречу и потерся боком о голень канцлера. От этого прикосновения по телу Рогволода прошла знакомая волна тепла. В ней таилась опасность, сладость, жалость к себе и желание снова отпустить поводья ума. Он почувствовал это ясно, почти осязаемо, и потому отступил первым.
– Хватит, – сказал он.
Варгин сел. Милослава едва дышала. Брат взял со стола миску, ту самую, что Гремислав требовал для ритуала, налил в нее молока и поставил на пол у двери.
– Вот тебе дорога, – произнес канцлер. – Ел мой хлеб, жил в моем доме, грел мои руки. За это выйдешь отсюда целым. Но больше сюда не возвращайся.
Кот взглянул на миску, потом на Рогволода. В комнате стало очень тихо. Даже дождь за окнами будто отступил. И тогда из-под пола снова показалась первая крыса. Она вылезла из щели, села между котом и порогом, шевельнула усами и уставилась на Варага с таким сосредоточенным, деловым видом, какой бывает у старшего приказчика, напоминающего гостю о часе отъезда.
За первой появилась вторая. Потом третья. Потом еще с десяток. Они не нападали, не пищали, не суетились. Просто садились полукругом у порога, оставляя узкий проход к двери. Крысы Сличи знали свое дело. Дом держится на множестве незаметных верностей: на ключнике, который не крадет свечи, на сестре, которая не дает расползтись хозяйству, на собаке, что лает в нужный час, и даже на крысах, которые чуют, где в доме свой порядок, а где чужой умысел.
Вараг посмотрел на крыс, потом еще раз на канцлера. Лишь хвост один раз тихо ударил по полу. Кот повернулся, подошел к миске, лакнул молока, поднял голову и мягко выскользнул за дверь. В конце коридора мелькнула черная спина, потом два огня на миг вспыхнули в темноте и погасли.
Рогволод сел прямо на пол. Силы вышли из него разом, будто кто-то выдернул кол из плетня. Милослава опустилась рядом, положила ладонь ему на плечо и впервые за многие недели почувствовала, что под пальцами снова живой человек, а не сухой сноп злости и бессонницы.
Утром усадьба проснулась другой. Не праздничной, не веселой, а очищенной. Люди ходили осторожно, но уже без затравленного взгляда. Кухарка бранилась на подгоревшую кашу вполне обычным голосом. Конюхи ругались из-за сбруи. Старый писарь потребовал очки и свежих чернил. В подполе шуршали крысы, и никто не велел травить их в тот день, а потом и еще во многие дни.
Гремислава отвезли в городскую башню. Он пробовал хитрить, сулил тайные знания, клады, снадобья, обещал сделать из воеводы посмешище, из соседского пана – покойника, из захудалой вдовы – красавицу. Его слушали мало. Слишком многие в округе вдруг вспомнили свои беды: чью-то внезапную хворь, чью-то странную порчу, чью-то скотину, пришедшую из леса с огненными глазами. Нить тянулась от двора к двору, от дома к дому, и на конце ее каждый раз обнаруживались либо следы Гремислава, либо слух о нем, либо его услужливый ученик с мешком трав и белозубой улыбкой.
Рогволод болел долго. Сон возвращался к нему медленно. Иногда по ночам ему чудилось мурлыканье за стеной, и тогда он садился в постели, слушал собственное сердце и ждал, пока тишина не станет обычной. Милослава держала дом крепко, а крысы продолжали жить под полом, в амбарах, в кладовых и за печами. Их не кормили с руки, не ласкали и не величали спасителями. Просто перестали видеть в них одну лишь пакость. Несколько раз Рогволод замечал, как у его кресла садится крупная серая крыса, смотрит в камин и уходит. В этих визитах было что-то почти служебное, будто дом время от времени присылал ему весточку: порядок стоит, не спи.
К весне канцлер снова начал выезжать в город. Лицо у него осунулось, седины прибавилось, но взгляд стал трезвее прежнего. Он отменил часть старых поборов, выгнал трех льстецов, которым раньше давал место у стола, и впервые за много лет спросил у Милославы, сколько стоит новая крыша для сиротского приюта. Сестра на этот вопрос ответила не сразу. Она прежде посмотрела на брата и коротко кивнула, отмечая перемену.
Иногда, уже в оттепель, когда снег в канаве делался рыхлым, а на подоконниках выступала вода, Рогволод подходил к окну кабинета и смотрел туда, где за воротами начиналась дорога к старой часовне. Он вспоминал гибкую черную спину, огненные глаза и странное, страшное утешение, которое подарил ему Варгин. Человека сгубить проще всего через то, что он любит в себе тайно и бережет от чужого суда. Гремислав знал это и кормился этим. Но он забыл другую правду: даже нечисть долго терпит лишь до тех пор, пока ее держат страхом. Стоит зверю однажды выбрать не корм, а дом – и старый хозяин сам становится добычей.
Так в Сличи и запомнили ту историю. Не о том, как герой спас богатого пана от демона. И не о том, как кот чуть не угробил канцлера. Люди говорили иначе. О коварстве героев и верности крыс. О том, что иной колдун страшнее упыря, иной спаситель прожорливее волка, а тварь, живущая под полом и ворующая зерно, иногда честнее человека в золотой цепи. И еще – о том, что в старом доме всякая верность на счету: собачья, сестрина, слугина, крысиная. Без них даже самый крепкий хозяин однажды проснется рядом с черным котом и не заметит, как начнет гладить собственную погибель.
Катерина Глинистая. Барматошка
Барматошка сидел на подоконнике мансардного этажа и смотрел, как по окну струятся ленивые ручейки дождя. Это было его самое любимое окно во всем доме: по низу оно было собрано из ровных квадратов разноцветного стекла, над которыми крепились две крупные рамы стекла обычного, прозрачного, а по верху снова шел ряд разноцветных кусочков. В погожие летние деньки Барматошка любил сидеть на шкафу и следить, как яркие цветные пятна света ползут по дощатому полу. Но сейчас, ранней весной, солнце если и дотянется до разноцветных стекляшек, то только к вечеру. К тому же день выдался неожиданно пасмурным.
Маленький доброхожий как зачарованный провожал глазами капли. Следить за ними было интересно: то одна вперед выбьется, то другая. Он поначалу пытался выиграть сам у себя, выбирая пару капель и пытаясь угадать, которая из них первая добежит до подоконника. Но постоянно путался: капельки меняли направление, сливались, расплывались, так что вскоре он устал, встряхнулся и посмотрел на лес, что виднелся за крышами дачных домиков.
Старшие доброхожие ушли туда, в темные ели и сосны, еще с утра. Всякий знает: по весне в лесу просыпаются не только деревья и медведи с ежами. Как сходит снег, еще до того, как приедут первые люди, приходится подновлять границы, чтобы нечисть всякая из леса на дачный поселок не лезла.
День перевалил к вечеру, но пока не похоже было, чтобы кто-то вернулся.
В тишине пустого дома вдруг раздалось: «Кап!» Барматошка пошевелил ухом.
Кап!
Он повернулся в сторону звука и наклонил голову к плечу.
Кап!
Так и есть. Это на кухне. Такой звук делает вода, когда капает из рукомойника в стальную раковину.
Странно, люди слили всю воду в конце сезона, когда готовили старенький дом к зимовке. Чему там капать? Надо глянуть.
Барматошка спрыгнул с подоконника и засеменил к лестнице. Длинная одежка за зиму стала чуток узковата, что неудивительно – он ведь подрос. Надо бы подрезать, да жалко. Он лапами подтянул подол повыше и ускорился, на ходу посматривая по сторонам: вдруг какой кусок веревки валяется, тогда можно будет подпоясаться и лишнее подоткнуть.
Прошлой осенью он увидел эту рубаху среди кукольных нарядов младшей человеческой дочки и помог красивой цветастой вещице потеряться. Страшно понравилась ему полосатая рубаха ярких броских оттенков: тут тебе и такой цвет, как земляника на грядке, когда на нее падает солнечный луч, и как бархатцы у колодца, и как небо в жаркий безоблачный день, и как ежевика за сараем… В общем, этой зимой у Барматошки была отдельная радость: он чудесно проводил время, разглядывая цветные полоски и вспоминая лето.
Которое, кстати, было не за горами. А значит, дел у доброхожих полным-полно. Вот только надо старших дождаться – и можно, например, идти будить кротов. Барматошка любил, когда много дел. И будить кротов любил. Кроты были теплые, пахли кореньями и свежим черноземом. Каждый доброхожий будит кротов по-особенному, и Барматошка всегда щекотал пяточки. Кроты смешно чихали и отряхивались. Вспомнив об этом, он хихикнул и вприпрыжку сбежал с лестницы.