– Доброхожие все в лесу! Со всего поселка – там! И они ничего не знают про кадука!
До кикиморы понемногу начало доходить. Она вытаращила глаза и прикрыла рот ладонью.
– Ой, Бартосик… Что ж это будет-то теперь!
Барматей спрыгнул с лавки и заметался туда-сюда по крыльцу. Лапы подмерзали на мокрых досках, но он так разнервничался, что был этому даже рад. Раз не получается решать с холодной головой, пусть хоть лапы будут холодные. Он мерил шагами крыльцо и прокручивал возможные варианты действий. Кика снова изображала выпь, на этот раз обнимающую веник, и он решил пока ее не трогать. Молчит, и спасибо. Ему надо подумать в тишине.
Кадук… Так-так-так. Что он помнил про кадуков? Кроме страшной пасти, разумеется. Что еще? Очень, очень плохо, что кадук… Это болезни, это человеческие дети, сгинувшие в лесу, это неурожай и непогодь, ссоры и несчастные случаи. Всем будет так плохо, что в конце концов они сами попрыгают в широко раззявленную кадучью глотку. Но от любой нечисти должно быть средство, разве не так? Что ему дедушка рассказывал? Что все в мире уравновешено, а значит, из любой сложной ситуации есть выход. Главное, оставаться спокойным и внимательно смотреть по сторонам!
Барматошка осмотрелся. Кика все так же стояла выпью посреди крыльца: глаза зажмурены, веник прижат к груди, костлявые пальцы нежно перебирают лозинки. Поднялся ветер, косой дождь намочил резной подзор, и теперь капли срывались с его острых кончиков и падали на дощатый пол. Звук получался глухой и грустный. С крыльца виднелся скромный сад на несколько яблонь, за ним – сточная канава, летом вся поросшая травой, а сейчас лысая и оттого больше похожая на невзрачную яму, чем на роскошное жилище головастиков и тритонов. За канавой, за старыми смородиновыми кустами начинался луг. За лугом – Барматошка пару раз даже выбирался туда – текла речка. Летом луг вдоль тропы зарастал чертополохом… Погодите…
– Кика! – воскликнул он так неожиданно, что кикимора подпрыгнула.
– Чего? – Она недовольно нахмурилась и посмотрела на притопывающего от холода и нетерпения доброхожего. – Чего кричать-то?
– Кика, слушай! Раньше ведь гоняли кадуков от деревни, да?
– Ну, гоняли. И что?
– Так давай и мы прогоним. Найдем старших, соберемся все вместе и покажем этому лиху, что тут его не ждали! Нечего тут кормиться, пусть катится назад в свои чащобы!
Кикимора посмотрела на него снисходительно, даже с некоторой жалостью.
– Мал ты еще, Бартошка. Не знаешь ничего.
– Это чего это я такого не знаю?!
– Раньше на кадука всей деревней ходили. А то и не одной. Травы жгли, солью сыпали, резали злые помыслы ножами заговоренными. А что сейчас? Даже деревни нет, так, дачный поселок. Уймись, доброхожий, тут делу никак не помочь.
Но Барматошка сдаваться не собирался. Подоткнул понадежнее высвободившуюся от метаний рубаху, сложил лапы на груди.
– Ты послушай меня, Кика. Там на лугу старого чертополоха – уйма и еще немножко. Гоняли кадуков чертополохом?
– Ну, гоняли. Сам знаешь. Но одного черпотолоха мало.
– А что еще надо?
Кикимора отряхнулась, как собака, провела когтистой рукой по всклокоченной шевелюре, засунула веник под мышку и стала загибать пальцы.
– Чертополох – чтобы гнать, полынь – чтобы съесть не дать, железо – чтоб резать, соль – чтоб слепить и одолень-трава – чтобы дорогу навек закрыть.
Барматошка задумчиво прикусил губу.
– Одолень-трава? Чего это такое?
Кика пожала плечами:
– Цветок такой. Белый. Летом в воде растет.
– Кувшинка, что ль?
– Сам ты кувшинка. Говорю же – одолень-трава.
– Ты описала кувшинку.
– Не все то кувшинка, что выглядит как кувшинка. Говорю же, мал ты еще.
Доброхожий пропустил мимо ушей последнюю реплику. Он очень переживал, что если потеряет деловой настрой, то потеряет вообще все – думать про кадука было невероятно страшно, а мысли о том, что старшие могли уже попасться в ловушку чудовища, оказались вообще невыносимы. Так что пусть кикимора ехидничает сколько влезет. Надо что-то делать, это единственное спасение.