Я подошла к столу, не глядя на Вианору, и сказала:
— В таком случае я тоже прошу зафиксировать в записи: слух о моей опасности для генерала Варгрейма был ложным. А попытка использовать меня как нестабильный источник связи — частью незаконного ритуала подмены.
Марта встретила мой взгляд.
— Будет внесено.
— И еще, — сказала я. — Я хочу видеть Дорена Эстеля в этом же зале до конца дня.
Старик слева дернулся.
— Это не вам решать.
Я перевела на него глаза.
— Ошибаетесь. После такой ночи это уже и мне тоже решать.
Кайран ничего не сказал. Но я почувствовала это почти как прикосновение: его тихое, мрачное согласие за моей спиной.
Вианору уже уводили. Она обернулась у двери. Посмотрела на меня. Потом на Кайрана.
И в ее взгляде не было ни жалости, ни достоинства, ни прежней безупречной печали.
Только ненависть.
Чистая. Наконец-то.
Я выдержала ее взгляд до конца. Не дрогнув.
Когда дверь за ней закрылась, я вдруг поняла, насколько устала.
Не телом даже. Глубже. Словно за ночь и это утро мне пришлось прожить не свою жизнь, а сразу три чужих, прежде чем вернуть себе собственную.
Марта уже отдавала распоряжения писарю и страже. Хранитель Таль тихо спорил с храмовым справа. Старик слева молчал, как будто только теперь начал понимать, что мир не обязан складываться по удобной для него схеме.
А я стояла у стола и смотрела на Кайрана.
Он встретил мой взгляд. Очень спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что разнес к чертям половину политической конструкции вокруг себя.
— Ты сделал выбор, — сказала я тихо.
Он кивнул.
— Да.
— И теперь назад не уйдешь.
— Знаю.
— И я все еще злюсь.
На этот раз он почти улыбнулся. Очень сдержанно. Очень устало.
— Это тоже знаю.
Я выдохнула. Почти резко.
Потому что, наверное, впервые за все это время поняла: да, он выбрал. И да, это меняет многое. Но не все.