Зеркала и паутина: читать начало книги онлайн

– Ребята! Мои дорогие!

Он поцеловал Олю, потом пожал руку мне и сердечно приобнял нас обоих. Я заметил, что Обухов небрит. Его слегка обвисшие щеки покрывала трехдневная щетина.

В коридоре неприятно пахло свежим лаком и старой ношеной одеждой. К этим запахам примешивался тянувшийся с кухни запах жареной курицы. Я вручил Обухову коньяк, диск с фильмами Кулиджанова и поздравил с днем рождения. Хотел сделать это торжественно, но почему-то запутался в словах, вышло очень неловко. Оля слегка поморщилась, однако Обухов, судя по всему, остался доволен. Из-под наших ног метнулась кошка угольного цвета, Обухов весело щелкнул ей вслед языком, потом добродушно кивнул и еще раз меня приобнял:

– Ну-с, дорогие мои, а теперь, как говорится, мыть руки и за стол! Обувь, наверное, снимать не надо.

Я пропустил Олю вперед, как положено. Она в ответ усмехнулась и поблагодарила меня с преувеличенной вежливостью.

– Что-то не так? – осторожно спросил Обухов. – Ну, не ссорьтесь, ребята.

– Всё так, Николай Петрович, – громко доложила Оля. – Всё хорошо. Лучше некуда.

За стол мы сели раздельно. Оля протиснулась на свободный стул между пожилой женщиной с желтым, увядшим лицом и толстым Мишей Капитоновым, покорителем Тавриды, как его здесь называли. Капитонов был одет в синий засаленный пиджак, видавший виды. На правом рукаве белела крупная майонезная клякса. Мне досталось место на противоположном конце стола, возле бородатого верзилы первобытного вида, тоже археолога, как я скоро выяснил.

День рождения был в самом разгаре, и между гостями шел оживленный разговор. Народу было много. В основном бывшие аспиранты Обухова и коллеги по кафедре, по той самой кафедре, куда меня не взяли. Еще пришли какие-то две толстенькие студентки, похожие на веселых хрюшек. Их я видел впервые. Они все время шептались между собой и громко хихикали, как дуры.

Я сразу почувствовал себя неуютно. Украдкой посматривал на Олю, стараясь поймать ее взгляд, но она все время болтала с Капитоновым и даже не глядела в мою сторону. Подумал, это она назло так делает, и, чтобы занять голову, принялся разглядывать комнату.

Последний раз я здесь был десять лет назад, когда мы с Троекуровым привезли Обухову дипломные работы. Он нас пригласил зайти и угостил кофе. С тех пор много воды утекло. Я заметил, что комната почти не изменилась, но сделалась неопрятной. Плафоны на люстре выглядели мутными от пыли. Желтые обои в нескольких местах вспучились. Книги на стеллажах были распиханы как попало. Подоконник казался навечно погребенным под бумагами. Мне вдруг пришло в голову, что неряшливость внешняя, возможно, свидетельствует о неряшливости внутренней. Но как следует взвесить эту мысль я не успел, потому что за столом произошло общее оживление и один за другим посыпались тосты в честь Обухова. Первым взял слово, как полагается, любимый ученик, Капитонов, за ним – женщина с желтым лицом, сидевшая справа от Оли, потом пожилой курносый профессор. Они произносили слова со всей торжественностью, при полной тишине, вдохновенно и искренне. Назвали Обухова большим ученым, основателем школы, великим учителем и воспитателем. Курносый профессор, когда все в очередной раз выпили, добавил, что Обухов являет собой образец порядочности, человеческой безупречности, скромности, и даже прослезился. Обухов иногда сокрушенно качал головой, иногда посмеивался, деликатно кашляя в кулак, но было видно, что ему нравится эта возня вокруг него, все эти восторженные речи, перемешанные со слезами умиления, сами эти слезы, свидетельствовавшие о неподдельной искренности и восхищении, нравится даже то, что не было и не могло быть вслух произнесено, но всячески подразумевалось.

Мы, сидя за столом, кивали, потому что знали – Обухов был именно таким, безо всяких преувеличений. Великим ученым, великим учителем и глубоко порядочным человеком с безупречной репутацией. Мы даже понимали, что и то, и другое, и третье давалось ему как будто без усилий, как дыхание.

Я поднимал свой бокал вместе со всеми, хоть и не пил (тетрациклический антидепрессант!), соглашался с тем, что говорят, и, соглашаясь, многозначительно кивал. Но в какой-то момент во мне проснулось странное желание – увидеть в Обухове какой-нибудь изъян. Что-то вроде некрасивого родимого пятна на его щеке, только внутри. И увидеть его назло им всем: Оле, Капитонову, курносому профессору, этой старой дуре с желтым лицом. Великий воспитатель! – подумал я злобно. Он просто ловко расставил свои сети, поймал меня в них, приручил, как приручают собаку, а потом, как собаку же, и выгнал. Дескать, я слишком был ему предан. И ведь ничего не возразишь. Человек рожден свободным, никто не вправе…

Мне почему-то отчаянно захотелось прямо сейчас, посреди этих славословий, преподнести им всем на подносе кусок свежепахнущего дерьма, какой-нибудь анекдот, правдивый и грязный, так, чтобы человеческая правда, которая так нагло торжествовала, заткнулась и умолкла раз и навсегда.

Кто-то уронил нож, он упал на пол со звоном, громко мяукнула под столом кошка, и я тут же устыдился собственных мыслей. Решил, надо загладить вину и заговорить наравне со всеми. Профилактически прокашлялся и громко спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, придет ли сегодня Дима Троекуров. Ответом мне было общее молчание. Гости смутились и какое-то время сидели с напряженными лицами. Видимо, я чего-то не знал и произнес глупость.

Когда общий разговор за столом понемногу возобновился, курносый профессор, тот самый, что поднял тост за порядочность и безупречность Обухова, стал сердито ругать недавнюю книгу по истории. Ее автором был некто Зуев. Капитонов, который тоже, по-видимому, успел ее прочитать, хмуро поддакивал и поглаживал свой выпирающий живот.

– Нет, вы подумайте! – курносый профессор так горячился, что у него изо рта вылетали слюни. – Этот, с позволения сказать, исследователь заявляет, что не признает никаких исторических фактов! Представляете?! Дескать, историк никогда не бывает объективным и только создает языковые конструкции. И, по его словам, выходит, что надо заменить историю лингвистикой и изучать не факты, а эти самые конструкции.

Девицы-хрюшки, сидевшие напротив профессора, дружно прыснули со смеху.

– Ничего смешного тут нет! Это ведь черт-те что, какая-то идиотская полунаука у него получается! – Он бросил перед собой на стол вилку и повернулся к Обухову. – А вы как считаете, Николай Петрович?

«Это самый настоящий гуманитарный троглодит, – подумал я. – Надо бы ему как следует врезать».

– Знаете что, Леонид Сергеевич, – Обухов осторожно поставил на стол локти и хрустнул пальцами. Его вялые небритые щеки слегка всколыхнулись. – Тут, по-моему, все-таки есть здравая мысль, и, между прочим, представители школы «Анналов», которую вы так цените, наш привычный наивный реализм категорически отвергают. Да и с точки зрения христианской морали тут, извините, есть проблемы. Я совсем недавно прочитал современный исторический роман про вымышленный остров, что-то вроде аллегории в виде стилизованной хроники. Там много про христианскую жертвенность, про оправдание человеческой истории, много про чего еще. В общем, не суть. Так вот, Леонид Сергеевич, в этом романе рассказчик очень точно подмечает, что историк, особенно нынешний, всегда описывает события не сверху, а вроде как сбоку. Понимаете?

Пока Обухов говорил, шум за столом смолк. Все взгляды теперь были обращены к нему.

– Ну так давайте начнем их сверху описывать! – курносый Леонид Сергеевич весело хлопнул ладонью по столу. – В чем проблема-то, я не понимаю?

– Нет, милый мой Леонид Сергеевич, – голос Обухова звучал мягко и сочувственно. – Сверху ни у вас, ни у меня теперь уже не получится.

– Почему не получится? Всегда ведь получалось. – Леонид Сергеевич нахмурился, легонько толкнул ладонью Капитонова и показал ему что-то на столе. Капитонов приподнялся и, придерживая живот, потянулся к бутылке с вином. Обухов расцепил пальцы и убрал локти со стола. Его лицо светилось добродушием.

– Потому, Леонид Сергеевич, что историк не вместилище абсолютного разума, не Господь Бог. Он, представьте себе, обычный человек, состоящий из жидкости, мягких тканей, вялых мышц и хрупких костей. Он сам является частью истории, он ею захвачен, и максимум, что он может, это встать сбоку и наблюдать. Так что, дорогой Леонид Сергеевич, задача изучать языковые конструкции вполне достойна, и мысль эта, кстати, не такая уж новая. Другое дело – не нужно впадать в панику. Есть факты, существующие сами по себе. Археологи, – он показал глазами на Капитонова, – скорее всего, со мной согласятся.

Капитонов важно кивнул и шепнул что-то на ухо Леониду Сергеевичу. Тут я не выдержал и сказал, что фактов самих по себе не бывает. Вот запыленный лук какого-нибудь Одиссея, развивал я свою мысль. О нем говорят из современности, применяя стиль нынешней науки. И он автоматически делается образом, знаком, конструктом современного сознания и современной языковой игры. Стало быть, – я посмотрел в глаза Обухову, – наука в первую очередь просто обязана заняться своим стилем и своими правилами и должна выяснить, как она такие знаки конструирует.

Обухов в ответ скептически покачал головой и принялся за еду. За столом снова воцарилось неловкое молчание – моя речь явно не имела успеха. Нужно было как-то выпутаться, попробовать нащупать компромисс, я поправил пиджак и начал снова:

– Тут, как мне кажется…

– Дорогой Николай Петрович! – Оля поднялась с бокалом в руке, прервав меня на полуслове. – Я хочу выпить за вас и рассказать, какую важную роль вы сыграли в моей жизни.