Зеркала и паутина: читать начало книги онлайн

– Это соседский ребенок, – пояснил писатель добродушно и поднял на меня взгляд. – Детей вокруг нет, играть не с кем, вот он и бесится.

Я кивнул, выразив лицом понимание, и отпил чаю. Мне не терпелось узнать, что он все-таки думает о моем рассказе. Время тянулось невозможно долго. Наконец писатель вернул мне рукопись.

– Спасибо, я всё понял.

Он поднялся с кресла, держа в руке пустую чашку, и пересел к столу.

Я молча ждал, что он еще скажет.

– Вы не были на войне? – спросил он.

Этот неожиданный вопрос застал меня врасплох. При чем тут война? Я поправил очки на переносице и сказал, что нет, не был. За окном опять послышался детский голос и сердитое шиканье. Издалека донесся свист электрички.

– Очень жаль, – он тихо вздохнул. – Вот и я, представьте, тоже не был.

Представить это было несложно – писатель сутулился, имел явно лишний вес и не производил впечатления воина, даже бывшего.

– Для военных целей имеются специально обученные люди, – сухо сказал я. – Филологи, я думаю, там будут совершенно излишни.

– Не в том дело… – он поднялся, заложил руки за спину и прошелся по комнате. – Настоящий писатель должен хотя бы раз пережить то, что переживает мужчина на войне.

Он сделал еще несколько шагов взад-вперед. Потом сел к столу, посмотрел на меня ясным, полным мысли взглядом и тихо произнес:

– Понимаете, война с ее нечеловеческим ужасом отменяет всё. Отменяет всю вашу филологию, все художественные решения, метафоры, метонимии, эпитеты, знаки препинания. Она отменяет человека как такового, превращая его в ноль, в абсолютное ничто.

Я кивнул. Мол, конечно, понимаю и всё такое. Чего ж тут непонятного? Ноль – он и есть ноль.

– Этот путь, – продолжил он, – обязан пройти каждый человек, если он хочет стать писателем. Пережить ужас разрушения, достигнуть дна, а потом воскреснуть в новой оболочке. И, воскреснув, все время уже видеть потом внутри себя этот ноль. Чтобы всякий раз уметь умирать и возрождаться. А вот то, что из этого получается, и есть настоящая литература. Но путь войны труден, понимаете? И большинство его не проходит. Возвращаются с полдороги и потом всю жизнь кричат, какой ужас.

Он прервал свою речь, взял со стола упаковку таблеток, выдавил из нее белое колесико и отправил в рот. Брезгливо поморщился. Запивать пилюлю не стал. Видимо, мой рассказ ему не понравился и он решил высказать свое неудовольствие таким вот странным способом, философски и витиевато. Мне оставалось только пожать плечами.

– А мы в мирное время что, разве не воюем? Капитализм – это постоянная война всех против всех, только в мирное время и по закону.

– Воюем, воюем, – он сделал движение, чтобы подняться, но почему-то остался сидеть. – Только эта война не требует никаких жертв. Ни от меня, ни от вас. Мы ее ведем, сидя в ресторане, из зоны комфорта, из личности, которую мы бережем, из личности, которая сохраняет свои права, свои чувства, свои знания и которая всеми силами сопротивляется своему обращению в ноль. И ваш рассказ оттуда же. Он… как бы вам сказать… в общем, вы меня извините, лживый…

Это было сюрпризом. Я пожал плечами и сказал, что писал искренне.

– Оттого ваш рассказ и лжив, что писали вы его, как сами говорите, искренне. Тут должна быть искренность не личная, не человеческая, а, как бы это лучше выразиться… даже не знаю… нечеловеческая, что ли… Чтоб рассказ сочинялся сам собой, понимаете, а вы, обращенный в ноль, сидели где-то сбоку и помогали ему сочиняться. Иначе получится какая-то полулитература.

Герман заговорил про гуманитарную науку, про нарративы, про ритуалы, про то, что научные поиски происходят ровно так же и настоящие ученые забывают о собственной личности, но его слова почему-то шли в мою голову какой-то тернистой дорогой и никак не могли дойти. Пришлось его перебить:

– Так вы, значит, считаете, что рассказ не надо печатать?

– Нет, почему же? – он развел руками. – Рассказ хороший. Вполне, как говорится, публикабельный. Пошлите его куда-нибудь, в «Меридиан», например. Хотите, я сам пошлю?

Я уже, разумеется, не хотел, но машинально кивнул. Мы еще немного поговорили о литературе, об истории, о современных авторах, и я откланялся. Писатель меня не задерживал.

Такси ехало быстро, почти не задерживаясь на перекрестках. Мы с Олей молчали. Сели вместе на заднее сиденье, но каждый смотрел в свое окно. Между нами лежал пакет с подарком для Обухова. Я хотел было заговорить, но вспомнил, как она меня разозлила этими своими ногтями, блузками, утюгом, и передумал. Когда машина проскользнула под железнодорожным мостом, Оля достала свой телефон, включила экран, и я почувствовал себя так, словно проехал свою остановку. Так бывает. Сидишь в свободном летнем пиджаке, задумался о чем-то, а вокруг потянулись незнакомые здания, замелькали чужие боковые улицы, и теперь, когда ты очнулся, вынырнул из мыслей, надо срочно выходить, иначе тебя увезут еще дальше, откуда будет уже не выбраться.

– Ребята, вы местные? – подал голос шофер, когда мы ехали по проспекту Науки.

– Местные, местные… – недовольно отозвалась Оля.

– Понял, – засмеялся шофер, – мы не в настроении. Вопросов больше не имею.

Дверь открыл сам Обухов. Он был в розовой рубашке и черных джинсах. Увидев нас, обрадовался и распахнул объятия: