Он поставил целью пожизненно сохранить свою мушкетёрскую свободу: 20 лет спустя, 10 лет спустя, спустя жизнь.
Сохранил.
Но при том – и верность Родине сохранил.
Когда читаешь такие стихи, нюансы политических убеждений значения уже не имеют. Имеет значение только предельная, умная честность Чурдалёва.
И чувство христианской благодарности всему сущему, которое он мог бы растратить – но, судя по стихам, сберёг до самого конца.
Чурдалёв был истинный русский поэт – в своей старообразной верности поэтическому призванию.
Хождение по золотой цепи
Так часто бывало: вроде складывалась плюс-минус устоявшаяся картина, к которой все привыкли. Это здесь стоит, вон то – там, а сверху лампочка вкручена, и в круге света сидит удовлетворённый историк.
И здесь появлялся Пыжиков, и говорил: да нет, друзья мои, всё не так, в целом картина похожая, только всё наоборот должно лежать, а вот этого тут вообще не стояло, давайте я вынесу в коридор, потом сами выбросите на помойку. И окно открою. Потому что там, где у вас была тьма, – тоже много интересного.
Для меня это поразительное открытие: историческая наука, сама история – расширяется. Ещё вчера там было темным-темно – и вдруг освещение сделали ярче, и во тьме мы различили новые очертания.
И это – очертания новых материков!
Чудо.
Александр Пыжиков вовсе не был революционером, ниспровергателем, скандалистом.
Он был – вдумайтесь в это удивительное слово, в его изначальный смысл, – учёный. Отучился – и стал учёный, как тот самый кот, и ходил по золотой цепи вкруг русской истории.
Самим своим видом он напоминал добродушного, казавшегося домашним кота, – при этом своеобразно и неумолимо строгого: в первую очередь – по отношению к посягающим на истину.
Истину нельзя дать в обиду. Истина должна быть защищена.
За самим понятием истины располагается вовсе не честь, и тем более не амбиции того или иного историка, учёного, – а народ, его имя, его невероятное прошлое.
Чуть искривлена оптика – и мы теряем из поля зрения огромные пространства нашей памяти.
Александр Пыжиков был свободно мыслящий человек. Независимый в суждениях – но не ради самого факта независимости, как чаще всего и случается у многих иных его коллег по учёному ремеслу, – а ради высшей справедливости.
И ещё он был сильным человеком. Неутомимым в стремлении к правде.
…Мы с ним виделись несколько раз.
Что поражало. Он не проповедовал, не давил, не настаивал – но с необычайным очарованием и почти животным проворством пересобирал мир заново.
Своеобразное «журчание» его речи (снова кот!) – лишённое аффектации, настойчивого акцентирования драматических радзинских пауз, традиционно скрывающих череду банальностей и натяжек, – будоражило и успокаивало одновременно.
Пыжиков не нуждался в ложной театральности, ему не надо было ничего акцентировать: вся его работа целиком – была акцентированием истины.
Как истинный учёный, он не стремился поставить себя, своё знание в центр науки и мироздания. Зачастую он систематизировал догадки, давая минимальные акценты и отмечая пути, по которым следовало двигаться дальше.
Он расставил для нас знаки и маяки – по ним можно ориентироваться, прокладывая новые пути.
Недаром Пыжиков так ценил высказывание Андрея Белого: «…не событиями захвачено существо человека, а символами иного».
Он жил – в мире символов, смысл которых узнал или опознал.
Он напоминал нам о ветрах русского фольклора – означавших не атмосферные явления, а движение духа.
Об Алатырь-камне, на котором происходила трапеза Христа, – но и вместе с этим говорил о мощнейшем дохристианском значении камней вообще: недаром валуны укладывались в основания православных храмов. Древние строители знали, что делали. Мы же – забыли об этом напрочь.