Точно так же в своё время товарищ Кабакова – Василий Аксёнов – поразил либеральную среду тем, что, оценивая события на Северном Кавказе, выступил за российскую армию, жёстко раскритиковав «свободолюбивых» ваххабитов.
Кабаков позицию Аксёнова, естественно, разделял и тогда. Монархист же, ну!
К Аксёнову Кабаков – сам уже будучи стариком – относился как к учителю, любил его, – и в этой любви была удивительная джентльменская верность.
Говорят, в молодости Кабаков был донжуанистый, и вообще – неотразимый.
Наверняка это правда: очарование от него шло плотными волнами, и вся жестикуляция его была выверенной, достойной, мужской.
Он, к тому же, в своё время сдал на мастера спорта по боксу – и, глядя на него, я почему-то понимал, как выглядел Хемингуэй; как вообще выглядели полубоги той удивительной эпохи.
А ещё он отлично ругался матом – без малейшей вульгарности, по делу.
Помню, разговорились как-то про Лимонова, и я спросил у Кабакова, знал ли он Елену Щапову, за которой ухаживал юный поэт и портной Эдичка.
Кабаков всё тем же прекрасным, с хрипотцой, шёпотом поведал, как однажды Щапова явилась на какую-то вечеринку (дело было в самом начале семидесятых!) в платье из монет – то есть, вообще не тканевом. И под платьем, сказал Кабаков, на ней не было ни-че-го.
– Она была красивой? – спросил я.
Широко раскрыв глаза, Кабаков ответил всё тем же звенящим шёпотом:
– Она была… О! Ху!.. – и, в общем, произнёс по слогам нецензурный синоним к слову «ошеломительная».
И курил он – отлично.
И руки у него были – с длинными пальцами – какие надо руки.
И одевался он – великолепно.
Мы так не сможем уже. Мы так и не умели никогда.
Мне горько, что я тогда так и не приехал к нему в больницу.
Я так любил его.
Не знаю, что со всем этим делать теперь.
Краткая история одного приятельства
Чурдалёв вёл себя как мушкетёр.
Он был похож на всех четверых мушкетёров сразу.
Склонность Атоса к чуть мрачным, но всегда трезвым – не взирая на выпитое – размышлениям. Склонность Арамиса к лирическим приключениям, и умение быть благодарным благосклонной судьбе. Спокойное добродушие Портоса. И фехтовальная дерзость ДАртаньяна.
В сущности, мы должны были оказаться врагами.
Чурдалёв – сын советского офицера-подводника и внук своей дворянской бабушки Галины Сергеевны Мусихиной, воспитавшей его, – был категорическим, бешеным, безудержным антисоветчиком.
Мне было 14, 15, 16 лет, когда я всё время видел его по нижегородскому телевидению. Кажется, у него была какая-то своя программа. И там он в разгар демократических реформ рассказывал, как он ненавидит советскую власть, как желает ей сгореть в аду и никогда более не возвращаться.
Я же советскую власть – любил и жалел. В числе многого прочего, мне нравился статус поэта в Советском Союзе. Я мечтал стать советским поэтом с девяти лет.
Чурдалёв успел стать советским поэтом, выпустив в СССР две поэтические книжки (вторую – в столичном издательстве «Современник»), и заработав какое-никакое, но всероссийское имя.
Тогда, в момент торжества явившейся к нам демократии, предполагалось, что новое время откроет новые горизонты. Но оно лишь закрывало их.
Думаю, в те дни Игорь Чурдалёв считал схлопывающиеся литературные надежды – явлением временным.