Наряду с Распутиным и Лимоновым, в начале пути Есин был одним из главных моих учителей.
Его собственная эстетическая позиция тоже странным образом находилась где-то посередине меж Распутиным и Лимоновым. С одной стороны, по взглядам своим Есин был безусловным традиционалистом. С другой – эксцентриком и, в каком-то смысле, артистом.
Я раза три бывал по его приглашению в Литературном институте, где он служил ректором. Последний раз – уже будучи офицером армии ДНР – опоздал на час, потому что ехал издалека. Все, включая ректора, так и сидели в главной аудитории. По-моему, Есин запер дверь и не разрешил никому выходить, сам ожидая наравне со всеми и развлекая студентов и преподавателей всякими рассказами.
Стремительно поднявшись мне навстречу, когда я, наконец, явился, он отлично поставленным голосом произнёс:
– Литературный институт второй раз ожидает целый час лектора. До вас был Владимир Путин.
Мне было неудобно, но я точно видел – он совсем не сердится.
Кажется, Есин был в валенках. Валенки он носил щёгольски.
Я восхищался им.
До своего дня рождения Есин не дожил неделю. Наверное, гостей успел позвать.
Все придут.
Дядя Саша
Знал, что у него болезнь Паркинсона, что он лежит в больнице – той самой, из которой домой уже не возвращаются.
Всё собирался к нему приехать – месяц или даже два собирался, потом, наконец, позвонил Евгению Анатольевичу Попову – писателю и другу Кабакова, который его навещал в больнице, и знал туда дорогу, – «…поехали, – говорю, – в любой день, соскучился по дяде Саше».
Евгений Анатольевич отвечает: «Карантин, Захар, не пускают никого, давай ждать окончания всей этой истории».
Ждал месяц, потом второй.
А на Пасху дядя Саша умер.
Он был хороший писатель. Он писал тонкой кисточкой. Он умел делать прозу, настроение, лирику.
Он слушал джаз – и умел делать джаз в прозе. Импровизировать, вести мелодию.
Одно время Кабаков был ужасно знаменит – его роман «Невозвращенец» был переведён на какое-то аномальное количество языков, сам Александр Абрамович уверял, что «больше, чем Солженицын».
Полагаю, что к Солженицыну он относился с некоторой ревностью. Как, предположу, и друг Кабакова – Василий Аксёнов.
Ещё Кабаков терпеть не мог большевиков и советскую власть – по этой причине мы, вроде, и не должны были дружить, – но едва ли я возьму на себя лишнее, если скажу, что у нас были очень тёплые отношения.
Я смотрел на него – снизу вверх, с любящей улыбкой.
Мы постоянно разыгрывали с ним какой-то наш общий спектакль, «старый мудрый учитель и нерадивый ученик». Нам обоим было забавно в это играть.
Не помню, когда и где мы впервые разговорились с ним – на каком-то, наверное, литературном сборище – году в 2009-м, например, – но, в общем, потом, при всякой встрече, мы не расставались целыми днями.
Признаться, при том помногу выпивали.
Кажется, это в Индии началось. Гостиница в Дели, куда его заселили, была на другом конце города от той, где жили мы, молодые литераторы, – но он сам приезжал ко мне в гости каждый вечер.
И мы несколько ночей кряду, встречаясь часов в 9, говорили с ним едва ли не до утра, попутно выпивая аномальное количество водки. Он совершенно не пьянел. Ни на миг.
Вот это школа была!
Он был такой добрый, ироничный, чудесный. Как папа Карло.
Я и не вспомню теперь, о чём мы говорили. О чём-то смешном.